Шрифт:
— Я сохранил их, — отозвался я. — Резал только право.
— Знаю, — император опустил руку. — Но теперь я чувствую и то, чего не чувствовал раньше. Пустоту там, где был он.
— Это пройдёт, — произнёс я.
— Не уверен, что хочу, чтобы прошло, — отозвался император. — Пустота лучше, чем поводок.
Он медленно опустился в кресло. Он смотрел на свою ладонь, где больше не было серебряной линии. Только кожа, шрам и слабый след от перчатки.
— Я больше не слышу его, — произнёс он.
— Прямой канал разорван, — подтвердил я. — Приказы, которые шли через боярские печати, тоже.
— А государственная сеть?
— Работает, — отозвался я. — Я сохранил её. Но дворцовая защита потеряла часть контуров.
— Сколько?
— Треть, — признался я. — Может, чуть больше.
Император кивнул, будто ожидал именно этого.
— Это цена, — произнёс он. — Я заплатил её добровольно.
— Вы потеряли родовую защиту, — заметила Арина.
— Я потерял поводок, — повторил император. — Защиту можно восстановить. Свободу — нет.
Он поднялся, опираясь на стол. Движения были медленными, но твёрдыми. Под кожей у него больше не пульсировала серебряная линия. Вместо неё осталась ровная золотая сеть, чистая и рабочая.
— Как вы назовёте эту способность? — поинтересовался император.
— Разделение права, — отозвался я. — Я отделяю право внешнего хозяина от магии, не разрушая саму магию.
— Полезно, — произнёс он. — И опасно.
— Всё, что я умею, опасно, — отозвался я.
Император усмехнулся, но в усмешке не было веселья.
— Теперь о цене, — произнёс он. — Не той, что заплатил я. Той, что заплатите вы.
Он достал из футляра последний свиток и развернул его. На бумаге был список боярских родов, связанных с Кречетом. Возле каждого имени стояла маленькая серебряная печать.
— Эти дома узнают о разрыве в течение суток, — произнёс император. — Часть из них откажется признать наше соглашение. Они начнут выводить силы из приграничных крепостей.
— Почему? — уточнил я.
— Потому что их защита держалась на Кречете, — пояснил император. — Когда я разорвал канал, они почувствовали, что их печати ослабли. Они решат, что корона предала их, и начнут спасать себя.
— А на деле?
— А на деле они просто вернутся к тому, чем были до договора, — отозвался император. — К мелким войнам, захватам и торговле чужими землями.
— И это ударит по границам, — произнёс я.
— Уже ударило, — отозвался император. — Первые донесения придут к утру.
Он свернул свиток и убрал его в футляр.
— Я не прошу вас решать эту проблему, — продолжил он. — Но вы должны понимать, что ваш отказ Кречету имеет цену, которую платит не только ваша семья.
— Я понимаю, — произнёс я.
— Хорошо, — император поднялся. — Тогда подпишем соглашение.
Арина положила договор на стол. Императорская подпись уже стояла внизу, и вокруг неё тлел золотой контур, который так и не погас после активации печати. Император перечитал последнюю страницу, провёл пальцем по строке о взаимной клятве и кивнул.
— Я принимаю условия, — произнёс он.
— И я, — отозвался я.
Я взял стержень и поставил подпись рядом с его. Чернила легли на бумагу, и в тот же миг по договору прошла тонкая золотая нить. Она связала мою подпись с подписью императора, но не требовала покорности. Только обязывала выполнять то, что написано.
— Теперь вы союзник короны, — произнёс император.
— А вы — союзник рода, — отозвался я.
Он протянул мне руку. Я пожал её, и адамантий в костях коротко отозвался, будто признал чужую волю равной.
Когда дверь за императором закрылась, Уголёк выбрался из золы и вскарабкался на край камина. Крошечное божество дрожало, и его угольное тельце то вспыхивало, то гасло.
— Ты разрезал его, — пропищал Уголёк. — Я видел. Ты разрезал право Старшего, и оно рассыпалось.
— Разрезал, — подтвердил я.
— Теперь Кречет не сможет читать государя, — Уголёк переступил с лапки на лапку. — Но он почувствует каждый разрез. Все Старшие почувствуют. Они поймут, что смертный умеет отнимать у них паству.
— Они и так это поняли, — отозвался я.
— Одно дело понять, — Уголёк поднял крошечную голову. — Другое — увидеть, как ты режешь коронационную печать. Теперь они не будут ждать суда. Они начнут охоту раньше.
— Пусть начинают, — произнёс Бродислав.
— Ты не понимаешь, — Уголёк повернулся к нему. — Суд был их правилом. Охота — это уже не правило. Это война без границ.