Шрифт:
— А вы не преклоняйте, — отозвался я.
— Легко сказать.
— Я знаю, — произнёс я. — Но вы сами выбрали этот разрез.
Император упёрся свободной рукой в столешницу. Костяшки побелели. Серебряная линия на ладони вспыхнула ярче, и по ней побежали тёмные трещины. Право давило, пытаясь сломать не только руку, но и волю носителя.
— Смертный, — голос Кречета стал громче. — Ты режешь основу, на которой стоит твоя страна. Остановись, и я сохраню тебе корону.
— Не слушайте его, — произнёс я.
— Я и не слушаю, — процедил император. — Я жду, когда вы закончите.
Я рванул коготь вверх. Прямой канал лопнул с сухим треском, и право, державшее его, рассыпалось серебряной пылью. Волна чужой воли откатилась, оставив после себя пустоту и звон в ушах.
Император выпрямился. Он тяжело дышал, но стоял. На ладони, там, где был канал, остался тонкий белый шрам, который на глазах затягивался.
— Готово? — выдохнул он.
— Прямой канал разорван, — отозвался я. — Кречет больше не читает ваши решения.
— А приказы?
— Остались, — признался я. — Они вплетены в сеть глубже. Если резать их сейчас, вы потеряете часть пограничных контуров.
— Режьте, — произнёс император.
— Ваше величество, — Арина снова шагнула вперёд. — Вы теряете защиту быстрее, чем мы успеваем оценить последствия.
— Я теряю не защиту, — отозвался император. — Я теряю поводок.
Он посмотрел на меня.
— Продолжайте.
Я нашёл следующий узел. Он связывал государя с боярскими домами, и через него Кречет передавал приказы, которые те принимали за волю короны. Право здесь было тоньше, но держалось за десятки родовых печатей.
Я резал медленно. Каждый узел отдавался в костях холодом, и с каждым разрезом адамантий становился тяжелее, будто впитывал чужую силу. Кречет больше не говорил. Он давил молча, и это давление было хуже слов.
Император держался. Его лицо посерело, на шее вздулись жилы, но рука на столе не дрогнула. Он не просил остановиться и не звал охрану. Только смотрел на свою ладонь, где серебряная линия медленно гасла, уступая место обычной коже.
— Ещё один, — произнёс я.
— Сколько их всего? — уточнил император.
— Тринадцать, — отозвался я. — Я срезал девять.
— Осталось четыре.
— Четыре, — подтвердил я.
Я взялся за десятый. Он уходил вглубь, к дворцовой печати, и был толще остальных. Право здесь не просто обвивало сеть. Оно стало её частью, и отделить одно от другого было почти невозможно.
— Этот узел сросся, — произнёс я.
— Что это значит? — уточнил император.
— Если резать, я задену дворцовую защиту, — пояснил я. — Вы потеряете часть контуров, которые охраняют тронный зал.
— Насколько большую?
— Не знаю, — признался я. — Может, треть. Может, половину.
Император помолчал.
— Режьте, — произнёс он.
— Вы уверены?
— Я не для того приехал, чтобы остановиться на девяти, — отозвался он.
Я надавил. Коготь вошёл в узел, и сопротивление оказалось сильнее, чем раньше. Право вцепилось в сеть, как зверь в добычу, и потянуло её за собой. Я почувствовал, как где-то далеко, под дворцом, рвутся нити, державшие каменные своды.
— Держитесь, — бросил я.
— Держусь, — отозвался император.
Я рванул. Узел лопнул, и вместе с ним оборвалась часть дворцовой защиты. По столу прошла дрожь, индикаторы Олега вспыхнули красным, а Уголёк в камине пискнул и зарылся в золу.
— Что это было? — встрепенулась Лиля.
— Дворцовая печать потеряла часть контура, — отозвался я. — Кречет почувствовал.
— Он уже знает, — произнёс император. — Продолжайте.
Осталось три узла. Я резал их один за другим, не останавливаясь. С каждым разрезом император бледнел сильнее, а серебряная линия на его ладони таяла, оставляя после себя только тонкий белый след. К концу операции он едва держался на ногах, но не сел и не отвёл руку.
Последний узел лопнул с тихим звоном. Право, державшее государя, рассыпалось, и в кабинете стало тихо. Только адамантий в моих костях гудел, остывая.
— Готово, — произнёс я, втягивая когти.
Император не сразу опустился в кресло. Сначала он поднял ладонь к лицу и медленно повернул её, разглядывая место, где только что пульсировала серебряная линия. Потом сжал пальцы в кулак и разжал, будто проверял, слушается ли его рука.
— Сеть работает, — произнёс он. — Я чувствую пограничные контуры. Они ослабли, но держатся.