Сама княжна стояла возле стены. Испуганной она не выглядела. Глаза блестели, щёки раскраснелись, и за происходящим она следила с таким вниманием, словно наблюдала не кабацкое побоище, а особенно удачный спектакль.

Ко мне полез ещё один. Я увернулся, подсёк ему ногу и помог встретиться с полом. Тот попытался подняться, но на него сверху свалился бергеровский поручик, сцепившийся с другим противником.

Понемногу преимущество переходило на нашу сторону. Людей у Бергера было больше, а опыт подобных столкновений, судя по слаженности действий, имелся немалый. Ратмировские молодчики начали пятиться к выходу.

Тут с улицы донёсся пронзительный свисток.

Ему ответил второй, потом третий. Музыка оборвалась. Кто-то возле двери заорал, предупреждая о городовых, и в зале началась совсем другая суматоха. Посетители вскочили, бросились к лестнице и боковым дверям. Управляющий схватился за голову, вышибалы внезапно исчезли.

В подвал ввалились городовые.

Вот этого мне сейчас только не хватало! В отличие от Бергера, я не мог позволить себе провести остаток ночи в околотке и ждать, пока очередной конверт с ассигнациями вернёт мне свободу. Стоило полиции выяснить, кто именно попался, и история немедленно могла дойти до людей, внимания которых я предпочитал не привлекать.

Я оглянулся в поисках другого выхода — и в этот момент кто-то дёрнул меня за рукав.

Рядом стояла Ольга Мещерская. Волосы её растрепались, несколько медных прядей упало на лицо. Глаза сверкали, дыхание участилось, и сейчас она выглядела ещё красивее, чем за столом.

— Следуйте за мной, — быстро сказала княжна. — Через кухню можно выйти во двор.

Не дожидаясь ответа, она схватила меня за руку и потянула вдоль стены. Я последовал за ней, лавируя между опрокинутыми стульями и мечущимися посетителями.

Мы проскользнули в низкую дверь возле стойки. За ней обнаружилась кухня, жаркая, закопчённая и полная перепуганных людей. Ольга протащила меня между столами, ловко обогнула чан с водой и выскочила на лестницу. В конце её была неприметная дверь — к счастью, незапертая.

Мы оказались в узком тёмном дворе. С улицы доносились свистки и крики, но здесь пока было пусто. Княжна продолжала тащить меня за собой. Всё так же держа меня за руку, пробежала под аркой, свернула в проулок и направилась к стоявшей в тени карете.

Я поймал себя на мысли, что происходящее мне начинало нравиться. В жилах пульсировала кровь, разгорячённая дракой, в голове приятно шумел алкоголь, а молодая, красивая и весьма загадочная княжна спасала меня от полиции. И, что главное — её строгий брат остался где-то в подвале и никаким образом не мог нам помешать.

Какая прелесть. Я скучал по тебе, Петербург!

Ольга распахнула дверцу кареты и забралась внутрь. Я последовал за ней. Кучер, видимо, получил распоряжения заранее: едва дверца закрылась, карета тронулась.

Внутри было темно. Свет белой ночи едва пробивался через плотно прикрытые занавески, на мгновение выхватывая лицо княжны. Она сидела совсем близко, всё ещё тяжело дышала и улыбалась. Рыжие волосы окончательно выбились из причёски, грудь часто поднималась под корсажем.

Карета повернула. Ольгу качнуло ко мне, и я придержал её за плечи. Она не отстранилась.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Зелёные глаза оказались совсем рядом. От княжны пахло вином, духами и табачным дымом. Я наклонился вперёд и потянулся к чуть влажным и таким манящим губам…

Она позволила приблизиться почти вплотную, после чего мягко упёрлась ладонью мне в грудь и оттолкнула.

— Что такое? — спросил я, всё ещё держа её за талию. — Или я для вас слишком провинциален?

Ольга усмехнулась.

— Вы слишком зациклены на собственной персоне, Александр Алексеевич.

Она высвободилась, запустила руку куда-то под край корсажа и вытащила узкий клинок. Я инстинктивно качнулся в сторону, присмотрелся и выругался.

В руке девушка держала мизерикордию.

Княжна положила нож на ладонь, чтобы я мог как следует рассмотреть церковные знаки на рукояти. Веселье исчезло с её лица.

— Я от отца Евстахия, — тихо сказала она. — Где бумаги, Александр?

Несколько мгновений я молча смотрел на клинок.

Знакомая форма, знакомое назначение. На потемневшем серебре рукояти проступали церковные знаки, слишком хорошо мне знакомые. Мою собственную мизерикордию украшали точно такие. Сам факт появления человека от церковников меня не удивлял — Евстахий, инструктируя меня, несколько раз повторил, чтоб я не искал с ними встречи — меня найдут сами.