Она вырвала руку и наградила меня взглядом, которым можно было воспламенять порох.

— Доброй ночи, ваше сиятельство, — произнёс я с поклоном.

Княжна ничего не ответила. Добежав до кареты, она забралась внутрь и с такой силой захлопнула дверцу, что кучер вздрогнул на козлах. Лошади тронулись, колёса застучали по мостовой, и вскоре экипаж исчез за поворотом.

Я справился с очередным приступом смеха и посмотрел на окна соседних домов. За несколькими шторами угадывалось движение. Если люди Ордена действительно наблюдали за домом, нынешнее представление должно было их убедить… В чём? Не знаю. Но вот в том, что завтра о происшествии будут судачить все соседи, я был уверен твёрдо.

Тяжело вздохнув, я почесал в затылке и понуро побрёл домой.

Кажется, разговор с тётушкой предстоял долгий.

Мой следующий день начался рано. Даже слишком рано — по моим старым петербургским меркам.

За время жизни в Малом Днище я успел привыкнуть вставать вместе с крестьянами, смирился и теперь уже не считал раннее утро подходящим временем исключительно для возвращения домой. Вот только радости мне это по-прежнему не доставляло.

Особенно после того, как поспать удалось всего несколько часов.

Как я и предполагал, разговор с тётушкой затянулся едва ли не до самого рассвета.

Мне пришлось долго доказывать, что никаких профурсеток я домой не приводил, а всего лишь передал пакет, который меня просили доставить из Порхова с оказией.

Верить мне тётушка не спешила — и её можно было понять. Чтобы доставить пакет, обычно не требуется заявляться за полночь в чужой дом. Вместо бессмысленных оправданий я объяснил, что столь важные бумаги не следовало передавать на улице, тем более ночью.

Тётушка возразила, что порядочные люди вообще не передают друг другу бумаги ночью, а если дело не терпит до утра, то для этого существуют гостиные. Отдельно она прошлась по Ольгиному платью, причёске и побегу из приличного дома без знакомства с хозяйкой.

В конце концов, пришлось заявить, что пакет передали мне в порховском дворянском собрании. Я там, вообще-то, тоже не лаптем щи хлебал, и если уважаемые люди просили доставить бумаги в Петербург, опасаясь доверять обычной почте, то не мне было задавать лишних вопросов.

Сказал я, возможно, громче, чем следовало, однако это, как ни странно, подействовало. Дворянское собрание в её глазах было достаточно компетентным и солидным органом, и если такие люди доверили какой-то пакет мне, лоботрясу, значит, со мной всё не так уж и плохо. Она ещё некоторое время выясняла, что такого важного могло находиться внутри и кому именно предназначались бумаги, но я твёрдо заявил, что дело конфиденциальное, и говорить о нём я не намерен.

На том меня, наконец, отпустили. Я был почти трезв, явился гораздо раньше обычного, и тётушке не оставалось ничего иного, кроме как проводить меня осуждающим взглядом. Полагаю, свою версию произошедшего она всё равно составила. Просто решила пока не делиться ею со мной.

В общем, выспаться мне было не суждено.

Дуняша разбудила меня по тёткиному приказу около восьми утра, и едва я успел выпить кофе, как тётушка вручила мне бумаги покойного супруга и отправила в дворянское собрание выяснять что-то насчёт пенсии.

После собрания пришлось ехать в скобяную лавку, а вернувшись домой, я до самого обеда ходил по комнатам с инструментами. Где-то отходила доска, где-то расшаталась петля, где-то требовалось подбить, подтянуть или прибить. Без мужской руки дом потихоньку разваливался, а нанять мастеров… Нанять мастеров тётушка, конечно, могла, однако потёртая мебель, заштопанные занавески и слишком осторожные разговоры о расходах говорили сами за себя. Благосостояние оставляло желать лучшего, а гордость не позволяла её признаться в этом даже мне.

Ничего. С пенсией разберёмся, крышу поправим. Деньги на это у меня теперь имелись. Главное — предложить помощь так, чтобы тётушка не сочла её милостыней и снова не взялась за клюку. С неё станется.

Ближе к двум я, наконец, вымылся, переоделся и сбежал от бдительного надзора. От обеда пришлось отказаться: задержись я за столом, в доме непременно обнаружилось бы ещё что-нибудь требующее починки. Впрочем, голодным остаться я не боялся. Бергер, к которому я и направлялся, в это время обычно только завтракал.

Граф снимал целый этаж в доходном доме на набережной Фонтанки с видом на Шереметьевский дворец. За аренду он отдавал совершенно неприличные деньги и одновременно вбухивал ещё более неприличные суммы в строительство имения под Ораниенбаумом.

Впрочем, его сиятельство это нисколько не смущало. Квартира была нужна сейчас, имение — когда-нибудь потом, а подбивать бухгалтерию он всегда считал занятием скучным и недостойным, особенно когда была масса занятий куда веселее.

Извозчик остановился у парадной. Я расплатился, поднялся по ступеням и вошёл. Дежуривший внизу швейцар услышал имя Бергера и тут же с улыбкой отошёл в сторону.