— Принеси-ка свиток из таблиния. Он на столе лежит.

Раб поспешил исполнять.

— Что за свиток? — поинтересовался Калвентий.

— Завещание бедняги Помпония. Мне вот только его сейчас не хватало, — сказал дуумвир.

— А что там? — спросил Филадельф, — какие-то проблемы? Недолжное?

Testamentum inofficiosum — «недолжное завещание», «нарушающее семейный долг», некорректно составленное.

Эдилу Гостилию тоже категорически претило сейчас заниматься делами. Хотелось пить и заранее оплакивать свою печальную участь. Разбирательства с завещаниями — не его дело, но от того не легче. Ему сейчас надо спасать должность опустошением мошны — погребение погибших за свой счёт устроить.

При упоминании ланисты, насмерть задавленного в театре, Калвентий подумал, что толстяк, прежде не раз хватавшийся за сердце при сильных переживаниях, как видно, не дожил бы до сего дня в любом случае. Мертвы все его лучшие гладиаторы, сплошное разорение. А помощник доктора оказался безумным убийцей. Да тут самый здоровый человек ушёл бы с горя в месячный запой. Однако, смерть вышла крайне скверная.

Вернулся раб и протянул свиток господину.

— Сам глянь, — Флор передал его эдилу.

Тот развернул папирус, вчитался. Через некоторое время сказал:

— Да вроде всё законно.

— Дай-ка, — Калвентий забрал у Филадельфа документ.

Он читал его несколько дольше. Дуумвир задумчиво смотрел сквозь собеседников, отпивая вино. Ждал.

— А, — сказал иринарх, — да. Недолжное.

— Почему? — удивился эдил.

— Вот, смотри. Дочери Помпоний отписал четверть. И вроде всё по закону, оспорить нельзя. Да только ты на список гляди.

Филадельф ещё раз пробежал глазами по перечню недвижимого и движимого имущества, включая двуногое и говорящее, но подвоха не заметил. В чём признался.

— Ферокс, — подсказал иринарх, — он в доле Помпонии. Завещание составлено, полагаю, лет пять назад. Или шесть. Когда там Ферокс деревянный меч получил? Короче, он здесь числится рабом. А теперь свободный. Толстяк с тех пор не удосужился переписать завещание.

— А зачем он включил своего самого ценного раба в долю дочери, с которой разосрался?

— Да кто же его знает. Жена тоже поедом ела, может он так всем поперёк решил устроить, — сказал Калвентий.

— И если цену Ферокса изъять, — добавил дуумвир, — то Помпония получает уже не четверть.

— Да. Она «обойдённая». Но это если не пересчитать доли.

— Ну так пересчитают.

— Судиться будут. Сейчас завещание будет оспорено, и дочка с матушкой вцепятся друг другу в волосы, — резюмировал Калвентий.

— Уже начали, — буркнул дуумвир, — от их визга у меня голова и раскалывается. Будто иных печалей нет…

Все присутствующие, конечно, знали давнюю прижизненную боль покойного бедняги Гая Помпония. Несколько лет назад его зять и шурин смертельно поссорились. Жена горячо приняла сторону брата, а дочь мужа. Последнее обстоятельство немало всех удивило, ведь девицу замуж выдали, разумеется, не по любви. Вопреки этому, а может, как раз наоборот, благодаря, дочь ополчилась на родителей. Дамы начали в четыре руки пилить Помпонию мозг ржавой пилой. Победила жена и ланиста объявил наследником её брата. Дочери по закону оставил минимальную долю — четверть. А оно вон как получилось.

Теперь будут судиться. Обе бабы были громкие, скандальные. Дуумвир скривился. Эдил поморщился. Его это почти не касалось, но он знал — от их свары всех забрызгает.

Калвентий допил вино, тоже вытер пальцы хлебом. Встал с ложи.

— Благодарю, Вибий, за обед. Должен вас покинуть. Дела не ждут. И, пожалуй, я совмещу вашу головную боль со своей.

— В каком смысле? — не понял Филадельф.

— Наведаюсь к Помпонию. Вернее, разумеется, не к бедняге Гаю, но в его дом.

— Зачем?

— Осмотрюсь, что там и как. Надо побольше узнать о нашем убийце. Как-никак он был его человеком. Ну и по завещанию может что прояснится.

— Что тут прояснять? — спросил дуумвир, — всё, в общем, понятно.

— Хорошо, если так. По крайней мере погляжу, нет ли у них намерений друг друга поубивать.

— Так они тебе и скажут, — хмыкнул эдил.

Иринарх на это не ответил. Удалился. Сел в лектику и рабы понесли его в сторону Неаполитанских ворот.

На вилле Помпония, совмещённой с гладиаторской школой, Калвентия, конечно, не ждали, но впустили беспрекословно. Вилик, управляющий, предложил подождать возле бассейна. Вскоре к иринарху спустился хозяин. Вернее, таковым его называть следовало весьма условно.

Марк Гельвий за минувшие два дня будто на качелях прокатился. Сначала, во время апертуры в храме Геракла, где хранилось завещание, в состоянии эйфории успел увидеть, как его гладиаторы салютуют самому цезарю в Риме. Возблагодарил богов за доверчивость и внушаемость покойного сестриного супруга.

Apertura testamenti — процедура оглашения завещания при свидетелях.

Но потом, когда муженёк Помпонии докопался до этого сраного Ферокса, Гельвия будто рожей в говно с размаху окунули. Единственный шанс отжать школу таял на глазах. Марк Гельвий, не будучи кровным родственником при отсутствии или ничтожности завещания не имел никаких прав на школу. И даже его сестра не получила бы ничего, как наследница третьей очереди.