— Это верно, — согласился Диоген. — а кто у них сейчас в силе?

— Роксоланы всем заправляют, жадные они, сколько вождям не заплатишь, всё им мало! Хоть бы им головы кто открутил.

— Окрутить-то можно, — согласился Диоген и блеснул военными познаниями, — я слышал, даже в Тавриде сейчас стоит легион.

— Да не, — ответил навклер, — был, да сплыл. Давно уж вывели. Сколько-то войска в Херсонесе есть. Цезарь туда послал две когорты в ответ на то, что царь Савромат снабжал зерном Децебала.

— Боспорцы снабжали Децебала? — удивился Диоген, — откуда знаешь?

— Так я-то зерно и возил, — усмехнулся Агафокл.

— Вот как? А что, Боспор сейчас не друг Риму?

— Да пёс его знает, по правде сказать. Аспурги теперь не то, чтобы в силе. С таврами у них дела идут не очень, в горах война не стихает.

Агафокл чуть понизил голос:

— Говорят, таврами правит могущественная ведьма, вот потому Савромат и не может с ней сладить. Колдовством она его рати гоняет. Оттого он и пытается на двух стульях усидеть. Его и цезарь обхаживал, и Децебал. А он ни тому, ни другому ни «да», ни «нет» не говорил. Всё кота тянул за яйца, дурень.

— Почему же дурень?

— Так всякий умный понимает — никто против Рима не сдюжит. Вот уж насколько царь древний, Митридат Евпатор был могуч, так и то не осилил.

— Стало быть ты, почтенный, уверен, что тут скоро везде власть Рима будет?

— К гадалке не ходить.

— Так что же ты зерно возил для Децебала? А ну как спросят?

— Ну ты же никому не расскажешь? — усмехнулся Агафокл.

— А вдруг меня… заставят? — осторожно спросил Луций.

— Кто? — удивился Агафокл, — римское начальство тут в каждом полисе есть, но, скажу тебе, уважаемый, со всеми можно успешно вести дела. Кругом люди. И потребности у них людские. А цезарь далеко.

Диоген покосился на Алатриона. Тот на них не смотрел.

— А если всё же принудят так, что и не отвертеться? Вот, как… тебя.

— Меня? — удивился навклер, — это кто же меня принуждает?

— Разве ты не шёл в Ольвию? А сейчас мы в Томы повернули.

— Ну так в том есть надобность, — заявил навклер.

Голос его звучал совершенно спокойно, твёрдо и уверенно. Никаких сомнений, никаких метаний и скрытых ноток того ужаса и отчаяния, что ежесекундно проживал сам бывший легионер.

Диоген снова посмотрел на Алатриона, на сей раз растерянно.

Стрикс повернулся в его сторону. Лицо врача оставалось бесстрастным. Он поманил Луция пальцем. Тот приблизился.

— Ну, что выведал?

— Ничего, — буркнул Диоген, — крепко ты ему сердце своими цепями опутал.

— Ты настоящий поэт, Луций. Какие метафоры! Но ошибаешься. Не сердце. За разум и чувства, а также за простые потребности, жажду, голод, отвечает только голова, она является вместилищем для мозга, в коем и рождается мысль. Впервые это было описано египтянами, хотя и весьма приблизительно. Сердце же служит только для того, чтобы кровь не останавливалась, а каждый миг находилась в движении. Пока сердце бьётся, кровь бежит по жилам. Как только сердце встанет — кровь прекращает движение и человек умирает.

Диоген с сомнением поглядел на собеседника. Само существование Алатриона противоречило его собственным словам. Потому Луций и решил задать ему вопрос:

— А сам ты как? По твоим речам выходит, что не можешь считаться живым? Или я чего-то не понял?

Этот вопрос был не праздным, так как рассказывая о свойствах своей природы, Алатрион дал ему пощупать пульс. Сердце у бывшего претора Нигидия билось так редко, что Диогену надоело ждать нового удара.

— Ну, со мной сложнее, — улыбнулся Алатрион, — да, обычный человек давно бы умер, если бы его сердце билось так редко, как моё. Но разве ты посчитаешь мёртвой змею или ящерицу, которая засыпает на несколько месяцев? Или крупных зверей, вроде медведя, что в спячке пережидает зиму. Выходит, что я не мёртв, а просто впал в некую продолжительную спячку, подобно ящерице.

Диоген только покачал головой. На спящую ящерицу Алатрион совсем не походил. Наоборот, он поражал его быстротой движения тела и ясностью ума.

— Скажи мне, — замялся Диоген, — всё, что ты мне о себе рассказал, это странно. Но в целом можно представить. Только я не пойму, ну как бы пояснить…

— Продолжай, — усмехнулся Алатрион, — я понимаю, о чём ты хочешь сказать, то есть, слышу твои путанные мысли. И они меня нисколько не смущают. Но я не стану на тебя давить, а просто хочу, чтобы ты привык свободно высказываться и задавать вопросы!

— Зачем тебе была нужна та женщина? — решил свободно задать вопрос Луций, — ты любил её?

— Гермиону? Нет. Мы предавались плотским утехам, как обычные смертные. Но, по правде сказать, ни для меня, ни для неё в том не было потребности. Скорее то следовало считать тенью воспоминания о прежнем смертном бытие. Ностос альгос.

Алатрион неожиданно усмехнулся.

— Ты ведь знаток женщин, Луций. Я видел. Прекрасно знаешь, как заставить женщину пережить «малую смерть». Так вот существам моей природы для этого нужно иное. Один маленький укус. Совсем небольшой. Но на самом деле я не особенно нуждался и в этом. Нет, мне нужно было от неё другое.