Алатрион явно начал тяготиться молчанием единственного собеседника.

— Видишь, мы с тобой стали обладателями солидного состояния, а купить на эти деньги не можем ничего. Вот так спорить с ними!

Алатрион указал на изображения олимпийцев на стенах храма. Он положил руку на плечо Диогену, отчего тот дёрнулся, будто его огнём обожгли.

— Надо нам поговорить откровенно, самое время. Я о твоей жизни знаю всё, а ты обо мне ничего. Это несправедливо. Надо бы тебе рассказать мою историю. Она довольно необычна, но за последнее время ты увидел так много всего необычного, что уж не удивляйся.

Верно, если Диоген и удивился, то саму малость. Настоящее имя Алатриона, его встреча с загадочным незнакомцем, что назвался Луцием Примом. И новая жизнь, которая не оправдала надежд.

— Можешь называть меня Публием, — сказал Алатрион, — ну или Нигидием, если желаешь. Хотя я совсем отвык от собственного имени. Да и на самом деле Публий Нигидий Фигул — давно уже совсем другой человек.

— Разве человек? — холодно спросил Диоген.

— Смотря, что ты имеешь ввиду под определением человека, — уклонился от прямого ответа Публий-Алатрион, — я появился на свет тем же способом, что и ты. И прожил шесть десятков лет обычным человеком, а те перемены, что со мной случились, не мешают мне мыслить и поступать так, как я делал прежде. В своём образе мыслей я никаких изменений не ощущаю.

Диоген только хмыкнул в ответ. Алатрион понимающе кивнул.

— Да, я знаю, о чём ты думаешь, и в чём ты сомневаешься. Всё, что я делал, может вызвать отвращение и неприятие. Но пойми, я так же, как и ты в недавнее время, столкнулся с неведомым. Я был человеком, который видел в жизни немало, сталкивался с превратностями судьбы. И мнил себя знатоком множестве наук, ревнителем учёности. А потом вдруг ощутил, как быстро течёт время, как коротка жизнь. Я не тратил её мгновения на борьбу с Цезарем, — Алатрион презрительно фыркнул, упомянув Божественного Юлия, — а потом понял, что мой жизненный путь подошёл к концу. Тогда, на пороге смерти, я встретился с настоящим божеством. И не устоял перед соблазном.

Диоген слушал внимательно, молчал, но по лицу его и без слов понятно было, что он думает о собеседнике.

— Ты, конечно, осуждаешь мою слабость. Посмотрел бы я на тебя, если бы ты в конце жизни увидел, как всё, что ты создал, обращается в ничто.

Диоген не ответил.

— Скажи мне, — спросил его Алатрион, — если бы тебе вдруг прямо сейчас некто могущественный пообещал залечить твою рану и вернуть руку обратно, ты бы согласился на это?

— Конечно, — тихо сказал Диоген.

Он говорил правду не под действием чар Алатриона. Нет, это был настоящий голос его души, нет смысла себя обманывать.

— Так же и я не устоял, — кивнул Алатрион, — тем более, что речь шла о жизни, о том, что она вскоре бесславно завершится. Потому я ухватился за его предложение. Меня поманили сверкающим павлином из драгоценных камней, а на проверку камешки оказались жалкой стекляшкой. А вместо божественной музыки, вместо познания истин я слышу ежечасно мерзкие звуки подобные павлиньему визгу. Похоже, бог обманул меня, словно меняла на рынке! Я отдал ему единственное, что есть у человека — свободу! А взамен не получил ничего! Только мучения!

Алатрион в ярости стукнул по алтарной плите. Монеты посыпались на пол серебряным дождём.

Тогда он продолжил:

— Да, именно свобода является для человека единственной ценностью, за которую стоит бороться, единственной, что отличает мыслящих людей от бессловесных тварей. Они, те боги, что задёшево купили меня, потребовали выполнить их приказ, найти мальчишек-ликантропов. Но в этом приказе была и моя свобода. Если бы мне удалось, я освободился бы от сетей, в которых так опрометчиво запутался. Стал по-настоящему свободен. Смог бы видеть солнце каждый день, не мучиться от невероятной боли, когда Госпожа Ночи говорит со мной. Я бы много чего смог. Просто надо было оставить мальчишек себе, а не им. Потому я и затеял всё это в Филиппах. Теперь я понимаю вождя гладиаторов. Даже смерть в качестве свободного казалась невероятной наградой.

— Ты про Палемона? — отстранённым тоном спросил Луций.

— Нет. Про другого.

— Это ты забрал свиток из библиотеки Софроники, который нёс её раб? — спросил Диоген.

— Я, но это вышло случайно. Книга осталась на вилле Артемидора. Помню эти времена. Эта книга подарила мне несколько дней сладких воспоминаний, пробудила в памяти множество знакомых лиц, хотя я и не был знаком с тем дезертиром, знаменитым фракийцем, что таковым не являлся. Впрочем, ладно, нет смысла вспоминать давние дела.

Алатрион смахнул монеты обратно в мешок. Деньги никак не облегчили бы их положение, но любовь врача к порядку взяла верх.

Диоген протянул ему горсть монет. Одна выпала из рук, звякнула, закрутилась на полу и остановилась. На ней была изображена сова. Старинная афинская тетрадрахма.

Алатрион взял её в руки осторожно, будто раскалённый металл.

Луций только сейчас обратил внимание, что, прикасаясь к деньгам, стрикс морщился. А теперь от его пальцев, в которых лежала монета, поднимался заметный дымок. Однако, стрикс терпел и её не выбрасывал. Внимательно рассматривал изображение богини. Долго молчал, а потом, когда уже ощутимо запахло жаренным, щелчком метнул её в алтарь и произнёс: