Она подумала.

— Или не слушаешь. В этом ведре не поймёшь.

Слушал я так, как не слушал никого с тех пор, как сюда попал.

— С караваном я долго шла, — сказала она. — Со мной там тоже особо не говорили. Как будто я прокаженная какая. А вы гораздо спокойнее к моему пету относитесь.

Я на мгновение замешкался. Оговорилась?

— К кому?

— К монстру. Не обращай внимания.

Она пнула камень, и он укатился в канаву.

— А ты на знак мой смотришь.

Вот тут я споткнулся по-настоящему. Железо громыхнуло, я поймал равновесие маной и выпрямился, и на всё это ушло столько времени, что сделать вид, что ничего не было, уже не получалось.

— У реки смотрел, — сказала она как ни в чём не бывало. — Я сначала подумала… ну, подумала. А потом дед начал про архитекторов, про кольца, а ты себя по лбу хлопнул.

Шагов десять она шла молча.

— Ты тоже про Единение думаешь, да? А старик тебя пилит.

Я смотрел на спину Корна, которая уже почти скрылась за гребнем, и чувствовал, как под пластинами по хребту течёт пот.

Она решила, что я такой же, как те начитанные умники из байки. Что старый ворчун не пускает меня туда, куда мне очень хочется. И что та лекция вообще для моих ушей была.

И спросила она это не просто так. Кто спрашивает, хочешь ли ты туда, обычно сам туда смотрит. Байка Корна, выходит, отвадила её не до конца. И она что-то про татуировку поняла, пока была в этом мире.

Можно было ответить. Прямо сейчас, пока мы наедине. Сказать один раз, по-настоящему. Я прокрутил этот разговор в голове так быстро, как мог.

«Я про Единение думаю гораздо больше, чем хотелось бы. У меня был такой же знак.»

«Был?»

«Сошёл, когда я поставил круг.»

«Подожди. А откуда он у тебя? Ты тоже?..»

И дальше мне пришлось бы сказать, откуда. А потом она спросила бы, как меня зовут на самом деле, потому что Годрик на такие вопросы не отвечает, и я бы сказал: Рэй. Сопоставить, какой Рэй тоже прошёл игру, тоже смогла бы, наверно. Могла бы уточнить, и я бы не врал. А дальше что? Извиняться?

Ладно. Без ника. Сказать можно и настоящее имя, в конце концов.

«Не ставь круг. Как только поставишь, за тобой придут.»

«Кто?»

«Люди Ориона.»

«И что им надо?»

«Предложат дом, бумаги, ресурсы. Делать то, что любишь, и никакого риска.»

«А что в этом плохого?»

И вот тут мне сказать было нечего. Об этом я думал очень много в свободное время. Да, Ганн крутой артефактор, но я ведь далеко не такой крутой алхимик, и кроме знания рецептов у меня ничего нет. Зачем мы нужны? И одна версия у меня была.

Про полк Ганн сказал прямо: элита, которую готовили с детства, все идут единением путей через такую же прививку, а он для них дорогу протаптывал. Только протаптывал он её не один. Нас таких много, и каждый идёт по-своему: я свил круг из маны Сердца разлома, Ганн дошёл как-то иначе, и у этой, у костра, будет что-то третье. А метка всё это время снимает, как у каждого из нас формируются слои, что с аурой и с ядром. Выходит, полку достанется то, что сработало, а мы — черновики. И те, кто не дожил, тоже в дело пошли: по ним видно, где были сделаны ошибки. Когда метка уходит, данные всё равно нужны, не просто же так Ганн под конец мерки снял. Но сложно быть уверенным, что дело только в этом.

Больше у меня ничего не было. Старик под куполом, который взял с меня обещание, и ощущение, что нигде ничего не сходится.

«То есть доказательств у тебя нет.»

«Нет.»

«А они предлагают спокойную жизнь и ресурсы?»

И она спросила бы ещё, и ещё, и спрашивала бы так, как писала на форуме: по пунктам, дотошно, с цифрами. Где-то на третьем её вопросе я бы понял, что проигрываю. Что предложение Ганна она раскладывает лучше самого Ганна. А я и от Ганна еле отказался, хотя Ганн не спорил, а верил.

В итоге уговорили бы не её, а меня.

А если бы уговорили её, то к серым ей было бы что принести. Подарок шёл бы с ней рядом, в железе, и звали бы его совсем не Годрик.

Корн скрылся за гребнем. Лекс шла рядом и ждала.

Я сказал то, что мог сказать Годрик.

— Лосей хоронят первыми.

Шаги слева сбились. Она остановилась, фыркнула и быстрым шагом ушла вперёд, к гребню. Жук потянулся следом, а я остался шагать один, мокрый изнутри так, что никакого дождя было не надо.

Встали мы на ночь в овраге, где из-под камней бил ручей. Корн объявил в пространство, что Годрик разоблачается без свидетелей, и Лекс, пожав плечами, увела жука к воде. Вытаскивали меня уже почти привычно, то есть быстро и больно, и я сел у ручья и минут пять просто дышал.

Корн варил кашу. Лекс вернулась, села на свой камень, и жук улёгся у неё за спиной. Сайрус положил у огня глефу и посох, и оба ушли в сырую землю, как в тесто. Лекс посмотрела на вмятины и отвела глаза.

Ели молча. Молчали, точнее, мы с Сайрусом, а Лекс смотрела то на него, то на меня.