— Ты здесь живёшь или работаешь? — спросил я.

Линь И усмехнулся уголком губ:

— И то, и другое. Работы много, а разделять её мне не с кем.

Он нашёл среди завалов два свободных места, у маленького столика у окна, смахнул оттуда несколько свитков на соседнюю стопку и жестом предложил садиться. За окном был виден кусок горного склона и одинокая сосна, которая упрямо росла прямо из расщелины в камне.

Стоило нам сесть, как слуги почти сразу принесли подносы. На первом стояли пышущая паром рыбная похлёбка и тушёные овощи. Очень уж скромно даже для учёного. На втором были дымящийся кусок свинины с имбирём, жареные перепела и лепёшки с мясом.

Я посмотрел на второй поднос, с трудом удерживаясь, чтобы не сглотнуть.

— Это тебе, — сказал Линь И, чуть смутившись. — Я не знал, что ты любишь, но я знаю, что воинам нужно мясо.

Откуда он это знал, я уточнять не стал, и так всё ясно. Я взял несколько кусков свинины, перепела и лепёшку и положил на тарелку Линь И. Тот уставился на меня с удивлением.

— Голова тоже требует хорошей пищи, — сказал я. — Не только мышцы.

Линь И помолчал секунду, потом взял перепела и больше не возражал.

Мы спокойно поели в тишине без всякой неловкости, просто сидели и отдыхали. Когда дело дошло до чая, я достал из-за пояса сложенные листы с утренними прописями и показал ему.

— Как тебе мои «осадные башни»?

Мы оба фыркнули, вспомнив Чэнь Мина. Линь И взял бумаги, развернул и внимательно осмотрел.

— Ты пишешь ужасно, — констатировал он без всякого злорадства, и звучало это совершенно не обидно. — Если бы кузнецы так ковали мечи, проще было бы биться только на кулаках.

Я не выдержал и рассмеялся. Его метафора пришлась неожиданно к месту. Он, наверное, пытался объяснить мне что-то на воинском, но шутка получилась просто отличная.

— Я и был кузнецом, — ответил я. — И травником, и наёмником. Так что учить меня придётся с самого начала.

Линь И посмотрел на меня, но не с жалостью и не со снисхождением, а с чем-то похожим на уважение:

— Ты не стесняешься этого?

— А чего стесняться? Земля кормит тех, кто не боится испачкаться.

Он обдумал это, потом кивнул и стал рассматривать мои прописи дальше.

— С каллиграфией помогу. И помогу подобрать книги, начнём с простых, а не с канонических. Если будешь читать сам, тогда лучше усвоишь.

— Хорошо, — сказал я.

Он осторожно подложил мне лепёшку и только потом спросил:

— Учился ли ты когда-нибудь раньше? В детстве?

— Не помню, — ответил я коротко. — Если и учился, то я всё забыл.

Он замер на мгновение, испытующе глядя на меня, и не стал ничего переспрашивать, а потом взял чайник и медленно и аккуратно разлил чай по чашкам с таким видом, как будто этот жест требовал особой сосредоточенности.

Вот зуб даю, это явно что-то означало на очень воспитанном и этикетном, но моих знаний не хватало, чтобы понять, что это значит. Я решил просто считать, что Линь И выразил ко мне хорошее отношение.

— Тогда начнём с начала, — просто сказал он. — Это даже лучше. Не придётся переучиваться.

Я отпил чаю и спросил то, что хотел спросить ещё с прошлого вечера:

— Слушай, этот Чэнь Мин. Почему он позволяет себе задирать тебя? Ты же княжич, а не случайный человек с улицы.

Линь И поставил чашку и немного помолчал.

— Потому что он знает, что никто его не остановит.

— А старшие братья?

— Им не до меня, у каждого свои дела, — он смотрел на стол, не на меня.

Меня это возмутило. У всех дела, но не до такой же степени. Одной оплеухи от Вэя или едкого замечания от Цзюня хватило бы поставить выскочку на место:

— Подожди, ты же им брат.

Линь И тихо и невесело усмехнулся:

— Они считают, что я не заслужил этого звания, — он вздохнул. — И они правы… Мне было семь лет, однажды ночью, во время сильного дождя кто-то прорвал защиту дворца. Не знаю, кто это был. Дед с отцом тогда убили всех, но сами они прибыли слишком поздно. Матушка закрыла меня от проклятого клинка своим телом. Она умерла сразу. А я… удар дошёл и до меня, и повредил мои меридианы. Ци течёт по меридианам, я её чувствую, но накопить не могу. Всё уходит, как вода в решете.

Он помолчал.

— Старшие братья считают, что я должен был умереть вместо неё или хотя бы суметь защитить её… Но я не смог…

Я смотрел на него.

— Тебе было семь лет, — сказал я.

— Да.

— Вот же чушь, — произнёс я и отодвинул пустую тарелку. — В чём ты виноват? В том, что мать любила сына больше своей жизни и хотела защитить?

Линь И вздрогнул, услышав последнюю фразу. Он поднял голову и посмотрел на меня с удивлением:

— Братец Бай Шу…

— Я понимаю, что братьям этого не объяснишь, — перебил я. — Люди редко хотят слышать правду, но это не значит, что тебя можно бросать на растерзание чужакам.