И вот чтобы вычертить структуру, надо знать, где она встанет и как ляжет на кольцо, которого ещё нет. Колышек можно воткнуть и наудачу. Чертёж наудачу не рисуют.

И мало того, что рассчитали. Они ещё и сделали так, чтобы камень не сгорал, а отлежался и работал снова.

Значит тот, кто придумал кристаллы, считал. Хорошо считал.

Я посмотрел на Корна, который собирал перо и ворчал, что чернила густеют и их снова надо разводить. Четвёртый круг, академия магии, и он ищет свои точки перебором, без формул. И берёт при этом в руки камни, сделанные теми, кто умел. Но будущим поколениям не оставил. Или кто-то спрятал важные знания? Почему нет магов выше 8-го круга, а у Ориона 12? Потому что без формул, перебором, рассчитать девять маятников невозможно? Или потому что у кристаллов, облегчающих магам расчеты, есть ограничения?

У меня начало складываться что-то большое и очень неприятное, с памятником — двумя кольцами, у которых есть единственная точка совмещения. Я это отложил. Додумывать такое здесь и сейчас точно не стоит. Напридумываю себе теорию заговора, сам расстроюсь, еще и на Корна ненароком вывалю. Лучше проверю на себе, как работают современные расчёты, а потом и Корна научу, как строить пятый круг. Будет он еще великим магом, хе-хе.

Но было еще одно узкое место. Формулы это прекрасно, но подручного инструмента я не чувствую совершенно. Гребанная мана.

— Мастер Корн. Как научиться чувствовать точки, где тихо?

Он замер с пером в руке.

Я потом долго думал, почему он так среагировал, и решил, что дело было в порядке. Ученики спрашивают «а как это работает» и «а почему так», и на этом можно застрять на месяц. А я пропустил всё, что он объяснял, и спросил про тренировку.

— Так ты этим и занимаешься. Чувствуй ману, я же тебе говорил. Придай ей форму.

— И… Чувствовать колебания?

— Слово-то какое. Я же говорил, чувствуй, как мана двигается, попробуй ощутить ей предмет. Теперь понимаешь?

— Теперь примерно да.

Корн смотрел на меня ещё пару секунд, потом убрал перо за пазуху.

— Ну попробуй.

Я попробовал сразу, пока шли.

Первые полчаса ловил сплошное ровное ничего. Потом попробовал представить ману совсем по-другому: как колеблющуюся в контуре волну, у которой есть статические точки тишины, и раз за разом обследовал круг, чтобы такие найти. И даже, кажется, нашёл.

Вот только держалась она хуже, чем должна была. Я её чувствовал — и она всё время расплывалась, будто не могла решить, где ей стоять. Корн говорил, что точки гуляют у всех. Но чтобы настолько?

И тут я вспомнил цифры маны. Точнее, цифры из игры.

Двести пятьдесят в первом круге. Семьсот во втором. Тысяча четыреста в третьем, две восемьсот в четвёртом. Значит каждое кольцо добавляет двести пятьдесят, четыреста пятьдесят, семьсот, тысячу четыреста.

Наверху чистое удвоение, как и число точек. А внизу не сходится. Если бы порядок держался с самого начала, первое кольцо давало бы триста пятьдесят.

По методу Ашера первый круг ребёнку ставит чужой человек. Крутит ману туда-сюда, пока не защёлкнется, а семилетка сидит и терпит. Ему просто дают сложиться самому, и оно сваливается в первую попавшуюся форму вместо правильной. Недобор в треть, у всех, тысячи лет подряд, и никто не замечает, потому что не с чем сравнивать.

А у меня тысяча сто четыре.

Между семьюстами и тысячей четырьмястами. Ни туда, ни сюда.

Я даже остановился посреди тропы, и Сайрус на меня обернулся.

Потому что два месяца я сидел над своим кругом и думал, что мана в нём злая и не лепится, потому что я бесталанный неуч, слепивший её, вдохновленный картинками с книжки с барсуком и непонятными словами Ашера. Что я ленивый и что надо просто больше стараться.

А кольцо у меня набито сверх той формы, в которую мана вообще может лечь. Струна, натянутая между двумя нотами. Дёргай сколько хочешь — будет дребезг.

Я не бестолочь. У меня инструмент расстроен.

И чинится это ровно одним способом: порвать и натянуть заново, уже на ступень, а не между.

Дальше я шёл и улыбался.

Потому что впереди наконец была не стена, а задача. С понятным решением, понятной тренировкой и понятным призом. Оставалось научиться слышать достаточно тонко, чтобы не промахнуться, а это дело повторений, и время у меня, в общем, было.

А еще, может мне и кристаллы будут не нужны. Если архитекторы могли это всё рассчитать, значит и я смогу. Длина волны неизменна, а вот все остальное…

Поле разломов становилось все ближе, так что я выбросил всё это из головы. Потом, в свободное время буду думать, считать и чертить.

Тики-тик, к слову, за ночь окончательно ожил.

Ходил, крутил куполом, обследовал все вокруг нашей стоянки, пока мы болтали с Корном. Часто издавал какие-то звуки, и в один момент долго и требовательно пуруру-кал Корну. Тот его понял, дал черный металл, и Тики-тик скрылся за камнями часа на два. И вот когда мы собирались выходить, вернулся и поставил перед Корном птицу.