Глава X

Ординарный медик

Сентябрьские сумерки пахли дымом, влажной шерстью, конским навозом и варёной чечевицей с салом. За долгие годы службы все эти запахи пропитывали любого, кто встал под Орла, настолько, что он совершенно переставал их замечать, а потому легко выделял что-то необычное. Сегодня таковым был запах жаренных каштанов.

Турбон поймал его, беседуя возле претория с префектом лагеря, Поминием Дексианом. И запнулся на полуслове.

Тянуло откуда-то слева из-за бараков второй когорты. Сладкий, едва уловимый аромат, пробился сквозь горькую дымку угасающего дня и заставил Квинта Марция оцепенеть. Он принюхивался, как другие вслушиваются в тишину ночи в ожидании далёкого птичьего крика. Да, вот он снова: терпкий, тёплый, с нотками подгорелой кожи и мёда — это несомненно были каштаны. Кто-то из солдат жарил их на сковороде, встряхивая над углями, чтобы ни один орех не подгорел.

Этот запах, словно ключ к потайной двери души, открыл перед Квинтом другую жизнь. Внезапно и ярко он увидел не задымлённый Аквинк, а белые стены своего родного дома в Эпидавре.

Он вспомнил, как они с друзьями-мальчишками носились по выжженной солнцем набережной Эпидавра, мимо привязанных лодок, пахнущих смолой и рыбой, к домику одноногого и одинокого старика. Тот добродушно подзывал крикливую ораву пацанов и насыпал прямо в подолы туник горсти дымящихся орехов. Мальчишки перекидывали горячие каштаны из ладони в ладонь, разламывали обугленную скорлупу, чтобы добраться до сладкой, тающей во рту мякоти. А потом прыгали в тёплую бирюзовую воду. Сквозь её толщу пробивалось солнце, разбрасывая золотые блики. Вкус каштанов сменялся солёным привкусом моря. Вот оно — настоящее тепло. Не жар от костра, а щедрое, обволакивающее тепло южного солнца.

Квинт глубоко вдохнул, и лагерная реальность с совсем другими запахами обрушилась на него, изгоняя неуловимое воспоминание о детстве, о тёплом море, которого он не видел уже десять лет.

Чей-то высокий молодой голос тянул песню о девушке из Клузия. В каждом легионе к ней сочиняли новые слова, перечисляя достоинства девушек из своих родных краёв, и не только. Неизменна оставалась одна — та девушка из Клузия, что рассказчик забыть не мог. Турбон подумал, что певец слишком молод для грусти о двадцати годах службы. Но как же душевно выводит, мерзавец…

Мимо, хлюпая калигами по грязи, протопала колонна вооружённых легионеров, коим предстояло заступить в первую вигилию.

— Ты чего, Квинт? — удивлённо спросил Дексиан.

Турбон вздрогнул.

— Прости, задумался.

— Где блуждаешь? Ты слышал, что я тебе говорил?

— Конечно. Соберёмся через три дня. Всё готово.

Дексиан вздохнул и недовольно покачал головой.

— Квинт, ты чего какой рассеянный? Чем там тебя Адриан загрузил? Не сбор будет, а следствие. Граний не удержался. Видели в «волчатнике».

— Здесь? — Турбон совсем не удивился.

— Нет. Месяц назад, когда ездил в Интерцизу.

— Вот засранец. Что сам говорит?

— Что он может сказать? Клевещут завистники. Кругом враги.

Турбону захотелось сплюнуть с досады, но он удержался. Гай Граний был типом обидчивым. Задевало его, что он, трибун-ангустиклавий, всего-то «жених», а какой-то там лекаришка Минуций Дентат — «лев». Но если донос правдив, и женишок и правда не удержался в целомудрии, не видать ему печати «воина».

«Жених» — вторая ступень посвящения в популярном среди легионеров культе Митры (первая — «Ворон»). «Воин» — третья ступень. «Лев» — четвёртая'. «Перс» — пятая. «Гелиодром» («солнечный бегун») — шестая. «Отец» — седьмая.

Турбон вздохнул. Не любил он следствия. Разобщали братьев эти косые взгляды вместо того, чтобы сплачивать.

— Я разберусь, — пообещал префект лагеря, — не бери в голову гелиодром. А то ты сейчас выглядишь, будто снова вознёсся.

«Будто снова вознёсся» — на второй ступени митраистского посвящения ищущий откровения должен глубоко дышать и чувствовать, как он возносится, словно паря в воздухе, не слыша и не видя ничего из того, что происходит на земле со смертными.

— Да, отец, — кивнул Турбон и прикоснулся пальцами ко лбу, где под специально отрощенной длинной чёлкой скрывался след от давнего ожога, солнечная печать Митры.

Турбон намеревался войти, наконец, в преторий. Уже почти совсем стемнело, дел он сегодня более никаких не планировал и собирался отдохнуть, поужинать, выпить подогретого вина. Но не вышло. Не успели они с Дексианом расстаться, как оба заметили, что к ним от ворот бежит опцион из дежурной центурии. Тот обратился к префекту лагеря и доложил, что у Преторианских ворот появился декурион Тит Калидий, с ним трое альпийцев и телега. В телеге сидят двое варваров и тяжело раненная девушка.