— Ты хоть понимаешь, что тебя обобрали? — не выдержал я, когда очередное голенище сползло ему до щиколотки. — я вообще твои шнурки не просил нести, да и как-то не задумывался о них…

— Кто, пчелы? — Кейн искренне удивился и даже стаканчик от лица убрал. — Так они ж заплатили. Мёд, Рей! Свежий, прямо из сот. А шнурки новые нарежу и сплету, невелика потеря.

— А штаны? — я выразительно глянул вниз.

— А их держу, — он подтянул пояс повыше и с достоинством двинул дальше. — Ради такого меда я бы и без штанов до деревни дошел.

Вельт шагает с другого боку прицепа и свой стаканчик несет двумя пальцами на отлете, загустевший мед тянется из него нитками. Пару раз Кейн предлагал помочь с остатками, и оба раза натыкался на такой взгляд, что вопрос закрывался сам собой.

Больда обобрали скромнее, зато нагляднее, корзину без ремней он теперь тащит перед собой, колокольчики свешиваются ему на пузо, косматка щекочет подбородок. Хромает он куда меньше прежнего, горячий прудик свое дело сделал, и улыбается так широко, что я даже не уверен, заметил ли он вообще пропажу.

Принцесса на корзину косится постоянно, и стоит Больду подойти к прицепу поближе, как она разворачивается на крыше всем корпусом, усики тянутся к цветам, и вся наша повозка ходит ходуном.

— Не тебе, — предупредил я в очередной раз и для верности погрозил пальцем. — Это младшей. Ты свою долю у матери получишь.

Пчела отвернулась с недовольным щелчком и до самого привала дулась, разглядывая лес.

Заночевали у ручья, и ужин вышел скромный, медовые кубики да мясо, которое Вельт добыл еще днем. Пассажирка и на ночь с крыши не слезла, так что Тележке пришлось устраиваться у колеса, откуда она полночи ворчала в сторону прицепа, а под утро все-таки сдалась и подкатилась к теплому боку Больда. Трава к рассвету побелела и захрустела под сапогами, и первая мысль у меня была вовсе не про пчел. Успеют ли наши со рвом, пока грунт не встал, вот что интересно, долбить мерзлоту кирками удовольствие сомнительное, а сроки у стены такие, что ждать весны никто не станет.

К деревне вышли на второй день, ближе к полудню, и по старой памяти я ждал, что сейчас за стволами откроется поле, за ним пчелиная башня и частокол. Опушка осталась позади, а вот поля за ней не оказалось.

Поперек тропы, шагах в двухстах от леса, лежит ров, причем не канава какая-нибудь и не траншея под фундамент, а настоящий оборонительный, шириной метра три с лишним, с откосами под ровным уклоном, и всерьез я его оценил, только когда подошел к самому краю. Глубина там в два моих роста, может чуть меньше, а на дне поблескивает ледок, вода натекла, видать, с недавних дождей. Землю из рва никуда не вывозили, она вся легла за ним утоптанным высоким валом, и тянется он в обе стороны, сколько хватает глаз.

А снаружи к нему уже прислонены плиты, пусть и не везде, местами насыпь пока голая, зато прямо напротив тропы из-за откоса поднимается серая стена без единой щели, и наклон у нее чуть наружу, ровно как мы с Коршем и обсуждали. Со дна до верхней кромки метров пять с лишним, и лезть по гладкому бетону желающих, подозреваю, не найдется ни среди живых, ни среди мертвых.

Тропа упирается в ров и сворачивает вправо, вдоль самого края, а на повороте вкопан столбик с дощечкой. Грамотных в деревне немного, поэтому на ней углем нарисованы стрелка в сторону заката и ворота, причем с решеткой, чтобы никто не принял их за сарай. Внизу мелкими буквами приписано «объезд», и почерк этот мне знаком до последней закорючки.

— Это что, нам теперь в обход? — Кейн с тоской уставился через ров, туда, где над валом торчат знакомые крыши. — Вон же она, деревня, рукой подать!

— По ходу, ворота перенесли, — я пожал плечами, хотя и самого слегка покоробило. — Если враг попрет с севера, ему топать подольше.

— Так мы-то оттуда и идем! — возмутился Кейн и едва не упустил штаны.

— Ну, значит, и нам подольше, — развел я руками. — Зато безопасно.

Кейн выразил свое отношение одним коротким словом и поплелся вдоль рва.

Дорогу здесь, надо признать, проложили на совесть, колея широкая, под две телеги, сверху отсыпано толченым кирпичом вперемешку с битым бетоном, и я даже наклонился, растер крошку в пальцах. Рыжая, с темными пятнами пережога, явно из Суриковых промахов, а среди нее попадаются серые обломки с усиками арматуры, не иначе какая-то плита не выдержала знакомства с землей. Брак на мостовую, как у нас заведено, и в отвал отсюда не уходит ни пригоршни. Утрамбовано всё так плотно, что колеса пошли ровно и Тележка впервые за день перестала сопеть.

Длину обхода я решил вымерить, благо ноги у меня за последние недели привыкли шагать одинаково, примерно по три четверти метра, так что я принялся отсчитывать про себя, сбиваясь, только когда у Кейна в очередной раз сползали штаны.

Ров тем временем загибает плавной дугой, вал за ним нигде не прерывается, и до западного угла, где вдалеке уже маячат какие-то столбы, у меня набежало под шесть сотен шагов, то есть метров четыреста с хвостиком. И это только одна четверть круга, если не меньше.