Шел я и улыбался, сам того не замечая, вроде и гордость берет, без меня справились, причем толково, а где-то под ней ворочается мелкая обида, мол, я тогда зачем. Хотя ответ на это у меня есть, и он мне нравится. Затем всё и затевалось, чтобы деревня думала сама и не бегала ко мне с каждой лопатой, и раз ров вырыт без моего присмотра, значит, всё было не зря.

Западный въезд вблизи оказался пока скорее обещанием ворот, ров в этом месте не прокопан, оставлена широкая земляная перемычка, края у нее укрепили кирпичом, а по сторонам проезда стоймя торчат две плиты, изнутри их подпирают брусья. Створки временные, из свежих досок с лесопилки, смолой от них несет на всю округу. А сбоку на перекладине висит вместо колокола перевернутый чугунный котел с колотушкой, и здесь я Коршу даже мысленно поаплодировал, тревогу из такого слышно до самой реки.

Один из стражников у проезда попался из новеньких, судя по форме боец из города, Кральд прислал подкрепление в связи с разросшимся оборонительным периметром. Но это я так, предполагаю только. Но хохма в том, что меня он не признал, зато оглядел нашу процессию от свиньи до пчелы и заранее перехватил копье поудобнее. Причем остальные стражники, вижу, узнали и сейчас тихо переговариваются у него за спиной, мол, смотри что сейчас будет и как сломается психика у бедолаги.

— Кто такие? Откуда? — наконечник уставился Кейну точно в пряжку.

— С севера, — он шагнул вперед, и пояс у него тут же поехал вниз. — Охотники, свои. Это мастер Рей, это Больд, а это…

— А чего у тебя штаны падают? — подозрительно прищурился караульный.

— Пчелы, — коротко бросил Вельт, и тот, к моему удивлению, полностью удовлетворился таким объяснением.

— Но… — стражник захлопал глазами, пытаясь хоть как-то сопоставить одно с другим, вот только неопытному пороговчанину это может быть не по зубам.

— Пропусти, дурень, это ж Рей! — хохотнул другой стражник, а остальные на него зашикали, мол, зачем комедию такую рушишь, но тот не обратил на них внимания. — С возвращением! А ров-то, видал? Замкнули, до самой реки, четвертого дня последний кусок докопали. Хорг потом сутки голос не мог найти.

Раз моя четверть потянула на четыреста с лишним, весь круг выходит километра на полтора, а то и все два, и вырыли его, пока мы ходили к Пустоте и обратно. Это ж по сотне метров в сутки, а если перевести на кубы, с такой шириной и откосами под тысячу кубов в день набегает. И всё это лопатами да носилками, и никто при этом не надорвался, по крайней мере насмерть. Ну, скорее всего, как минимум хочется надеяться на это.

За воротами открылась картина, ради которой стоило тащиться в обход. Между валом и старым частоколом лежит широкая полоса бывшего поля, и всё это пространство кишит людьми. Одни копают, другие таскают, и народу столько, что половину лиц я вижу впервые в жизни. Новенькие с обозов, выходит, без дела не сидят, разошлись по работам и вкалывают так, словно им за это еще и доплачивают. Хотя так оно и есть, человекодни-то в зачет идут.

А по гребню вала, сразу за плитами, тянутся рельсы, точь-в-точь как на частоколе, бревна ошкурены и стесаны сверху в ровную дорожку, а под ними поперек вкопаны вровень с землей короткие чурбаки. Насыпь, правда, свежая и к весне непременно осядет, рельсы поведет волной, о чем я себе сразу сделал зарубку, но пока колея ровная, и катается по ней всё, что только можно поставить на колеса.

Над нами по валу как раз прогрохотала вагонетка с щебнем, толкали ее двое, а третий бежал впереди и орал, чтобы освободили дорогу, хотя путь перед ним был свободен до самого поворота. Но все-таки проще бежать и орать, чем тащить двести кило груза, так что он отрабатывал во всю, лишь бы не поставили в толкатели.

Следом прокатилась еще одна, и на ней, к моему удивлению, ехали люди, человек пять, свесив ноги через борт, и все жевали. Смену, стало быть, теперь развозят по валу, и обедают на ходу, чтобы зря не терять времени.

А потом показалась она, и я встал на месте. На широкой низкой вагонетке лежит здоровенная бочка в кованых обручах, причем не просто так, а на двух роликах, с наклоном, горловиной назад. От задней оси к ней идет ремень, и пока всю конструкцию толкают, посудина медленно проворачивается, а внутри чавкает раствор.

Самая настоящая бетономешалка на ходу, и к месту приезжает уже готовый замес. Смотрел я на эту красоту и радовался за коллектив сквозь зубы, ведь такую штуку я и сам собирался придумать, просто руки не дошли.

Обратная сторона, правда, тоже вылезла сразу, стоит вагонетке замереть, как бочка останавливается, а раствор без движения начинает расслаиваться, тяжелое ложится на дно. Это у них, оказывается, предусмотрено, сбоку торчит рукоять, и парнишка на подножке крутит ее, пока остальные подставляют носилки. Вот только у ворот вал идет под уклон, вагонетку там разогнали резвее, чем следовало, бочка закрутилась вовсю, и из горловины веером плеснуло серым. Досталось всем, кто оказался ниже, а сильнее всех парнишке с рукоятью, он теперь в растворе по уши, только моргает, и глаза на сером лице кажутся вдвое крупнее.

— Придерживай на спуске, сколько раз повторять! — заорали с соседней вагонетки.

— Так она сама! — облитый сплюнул серым и обиженно шмыгнул носом. — Ольд обещал, что тормоз будет!

— Так ты им и работаешь, только хреново, — уточнили сверху, и вдоль вала прокатился гогот.

— Корш начертил, а ролики Рект точил, — со знанием дела пояснил ближайший землекоп, заметив, куда я смотрю. — Мы ее Коршевозом кличем. А Ольд уперся, мол, Ольдомес.

— Оба дрянь, — рявкнуло где-то неподалеку до того знакомо, что я невольно втянул голову в плечи, а землекоп мигом вспомнил про лопату.