Стоило Гундару посторониться, как над головой протяжно заскрипел потолок, а с балки мне за шиворот посыпалась труха. По крыше что-то тяжело переступило и затихло, и сомнений тут никаких, свояченица одолела отмеренные линейкой три метра одним перелетом и устроилась у самой трубы, в тепле и со всеми удобствами. Теперь в потолок смотрел и Корш, и отрываться не торопился, а я отряхнул воротник и понял, что отдых может отложиться, нашлось-таки что чинить.

Новый ряд ячеек работяги дотянули еще затемно, и с рассветом принцесса обошла их по кругу, пробуя усиками каждую стенку. Сота поднимается посреди башни, прямо на сердце, оно гудит под воском ровно и едва заметно пульсирует, а по граням от него то и дело пробегают искры. Точно такая же стоит у матери в нижнем зале, разве что эта пока поменьше, и кто бы мог подумать, что ее можно вырастить настолько быстро. Основы уходит серьезно, там ее отмеряют по капле, лишнего не выпросишь. Здесь же можно не экономить, сердце под боком, хотя в каждую ячейку поместится взрослый воин.

Основа сочится наружу через недоделки, а ее все равно остается с избытком. Крошки с пола и те подбирает всего один чистильщик, и к полудню он обычно уже спит.

Нижний ход в улье не любят, пчелам он ни к чему, проложен под человека. Пользуется им один отмеченный и шумит при этом сам с собой. Матери она на это жаловалась, а заделать ход работягам так и не приказала.

«В окошке расшатался камень», — отчитался утренний обход.

«Оставить как есть, это хозяйство Рея».

Таких дыр снаружи несколько, заткнуты они кое-как, а за ними между двумя стенами тянется пустое место шириной в рабочего. Отмеченный всякий раз смотрит туда виновато, и в картинках у него там доверху навалено чего-то мелкого. У роя на такое лапа бы не поднялась, пустого места роду всегда не хватало, в нем живут.

Соты с медом светятся вокруг до самой крыши, и у летков уже началась обычная толкотня, нагруженные протискиваются внутрь, а наружу лезут налегке. Поле у башни люди перекопали под свой ров, медоноскам теперь одна дорога, к лесу, и ноша у многих тощая.

«На краю леса брать нечего. Что не отцвело, побил иней», — замыкающая сдала свою долю и села чиститься.

Посылать их глубже в чащу принцесса пока не хочет, медоносок у нее не так много, чтобы ими разбрасываться.

Проведать корзину она выбралась наверх через проем в крыше. Дел хватает и тут, на коньке после сестры недостает нескольких пластин, садилась та довольно грубо, и двое работяг лепят туда восковые заплатки.

Под свесом в это время менялся караул, прежние часовые передавали новым всё, что накопили до утра.

«Ночь тихая, чужих не было. Медоносок от корзины отогнано одиннадцать», — старший выложил счет и к нему картинку каждой нарушительницы, двух принцесса опознала.

Подарок стоит у проема под охраной, трое воинов сидят вокруг мордами наружу. Отмеченный вручил его хозяйке в лапы, а в роду такого не водится, там всё общее, так что обычаи она перенимала у людей. Выходит, что его положено выставлять напоказ и беречь, а виднее крыши места в улье нет.

Вчера у отмеченного мелькала насчет корзины еще какая-то картинка, что-то про землю и про лапы работяг, но принцесса в тот момент сидела в цветах по усики и досматривать не стала. Почему-то очень уж приятно оказалось получать такие подарки…

«Синие текут, дайте снять, пропадает же», — к посту подобралась медоноска и потянулась к стеблям, но часовой загородил дорогу.

«Подарок не трогают», — щелкнула принцесса, и медоноска улетела к опушке ни с чем.

Цветы, надо признать, ведут себя достойно, синие за ночь повесили головки, а желтые лохматые сомкнули лепестки и прилегли на край. Поник даже куст, пыльцу которого не берут и с голоду. Кланяются, стало быть, и такая вежливость ей по душе, поначалу они торчали кто куда и никого не уважали.

С конька видно всё человечье гнездо, и устроено оно почти правильно, тот же улей. Работяги с рассвета роют землю и таскают ее на себе, воины ходят по стене и катают по ней большие луки на колесах. Накануне всё это оружие зачем-то глядело на ее дом, и об этом она еще подумает.

Щелкать люди не умеют, для этого они держат громкого здоровяка с голой блестящей макушкой, он не главный, но стоит ему пройти вдоль рядов и пошуметь на каждого, как копать начинают заметно быстрее.

Не хватает гнезду только королевы, главный у них есть, приказы раздает исправно, а яиц не несет. Откуда тогда берутся новые работяги, принцесса не понимала долго, пока не увидела, что их доставляют на повозках уже взрослыми. Мелкие шумные личинки у людей тоже водятся, а проку от них никакого, бегают без присмотра где попало, убыток, понятно, но хозяйство чужое.

С дальнего края гнезда, где обосновался отмеченный, всё утро валит дым. Ветер гонит его над крышами к башне, и медоноски у летков сбиваются и садятся не с первой попытки.

Дым роду враг, и принцессе он не нравится до зуда в жвалах, но в образах отмеченного эта гарь и ее стена всегда рядом, без одного не будет другого, так что приходится мириться.

Сигнал матери был готов мгновенно, оставалось подыскать картинку почернее, но затылок напомнил о вчерашнем раньше, чем она додумала. С жалобами теперь строго, дым, если по совести, проверки не выдержит, а сестра по-прежнему греется у трубы на крыше главного. Да и заботу она видит, не слепая.

«У ворот снова эти двое», — сообщил часовой, хотя его никто не просил.

Девка несла к насыпи узелок с едой, парень держался рядом, и на полдороге она встала к нему спиной, сложила лапы на груди и задрала подбородок. Тот обогнул ее, чтобы заглянуть в лицо, но она крутанулась следом, и перед ним опять оказалась коса.

Потом парень пошумел, забрал у нее узелок и потащил сам, а она и не шелохнулась. Тогда он сбегал куда-то внутрь, принес яблоко и лишь после этого наконец увидел ее лицо.