Вечером я поставил первую настоящую варку, для начала на пять склянок, и умножил всё на пять, включая Ци.

Отвар побурел, пошёл пузырями, и от него понесло запахом вареных морепродуктов. Блин.

Корн пришёл на запах раньше, чем я успел снять котёл с горелки.

— Ци пускал только в одно место?

— Ага…

— Ну вот.

Больше он ничего не добавил и ушёл к своему котелку. Когда варишь одну порцию, видимо, всё схватывается. В котле часть переполучила, вот и вышел суп…

Десять «кошачьих глаз» отправились в помойку. На берегу их хватит и на вторую сотню, только за каждым новым узлом Сайрусу идти через арку, а писарь у ворот записал его уже дважды.

Весь следующий день я провёл над котлом. Сначала пробовал по пять, постепенно увеличивал объем, и только к последней варке сделал сразу десять штук. Самое главное было долго водить Ци по кругу, от края к середине, и нигде не задерживаться. И не стараться подавать слишком много за раз. Я вообще удивился, насколько больше Ци теперь мог подавать в варку: за один раз уходило по двести-триста. Под самый конец — растертая крошка лунного камня, буквально половина ложки. Зелье от такого светлело на глазах, и на свету в нём появлялась та самая искра.

Потом разлить, заткнуть, поставить в ряд, вымыть котёл и начать сначала.

К ночи на досках стояло пятьдесят склянок, и в каждой, если поднести к светляку, загорались голубые точки. Я проверил десяток наугад. Семь средних, три хороших. Превосходного ни одного, да я на это особо и не рассчитывал. Вряд ли такое можно сделать в общем котле.

Глаз в узле не осталось. Сто двенадцать: два на пробу, десять в помойку, сотня в дело. Запас Лекс я выбрал до штуки. На дурака запас, да…

Корн пришёл смотреть уже за полночь, прошёл вдоль досок со светляком и ни одной склянки не тронул.

Наутро он сложил их в кольцо и ушёл, а свой котелок оставил на меня и велел каждые десять минут помешивать и больше ничего не трогать.

Весь день я сидел при его котелке и крутил ветку одним потоком. К вечеру она делала стабильно три-четыре оборота. Я мог помочь вторым и спокойно докрутить пятый, и сделал так раз десять. Даже почувствовал в этом победу. Правда, теперь хотелось все пять оборотов сделать одним потоком.

Заодно глянул и на себя.

Ци: 2375/2375. Живая броня (А, 79%)

Круг закалял слой сам, пока я толок ракушки, мешал зелье и крутил веточку. И какое, блин, у него вылезет скрытое свойство, если слоем я никак не пользуюсь?

Корн вернулся к ужину, дождался, пока вдова уйдёт к себе, и высыпал на стол монеты.

— Трое взяли. Один двадцать, двое по пятнадцать. На свет смотрели все трое, — сказал он с удовольствием. — Один ещё и понюхал. Вроде что-то морское уловил, но придираться не стал.

— Спросили, откуда камень?

— Первым делом. Сказал: эсхатский запас, отдаю за своё, деньги нужны. — Он начал раскладывать монеты столбиками. — Поверили сразу. Нынче много кто отдает дешево.

— И все дали по золотому?

— Все. Тот, что взял двадцать, меня по академии помнит, он и не торговался. Двое других пробовали сбить: травы, мол, нынче у всех дешёвые. — Корн хмыкнул. — Камень-то не подешевел, говорю. Дали.

Столбиков вышло три.

— Пятьдесят, — сказал Корн. — Травы, склянки, камень на искру — двадцать пять. — Первый столбик монет уехал влево. — Девице десять. — Второй уехал туда же. — С твоей доли брал, на неё и верну. Пятнадцать.

— На троих?

— На троих добыча. А это варка, и продавал её я. — Корн разделил третий столбик на два разных по высоте: пять монет и десять. — Что осталось после сырья, делим: семьдесят мне, тридцать тебе.

Должно быть четыре с половиной и десять с половиной. Думаю, просто не захотел мелочь доставать, чтобы делить точно, а себе запишет.

— Это же эсхатский уговор.

— Он самый. Пересмотреть я его обещал через месяц. — Он подвинул высокий столбик к себе. — Месяц давно вышел, а пересматривать ты так и не захотел.

— Вот, захотел.

Корн остановился.

— По эсхатскому уговору сырьё было ваше, — сказал я. — И убыток ваш, если я запорю. А тут всё сырьё записано на меня, и Лекс тоже. Вернись вы сегодня с полным кольцом, тридцать пять был бы должен я.

— Продавал я, — сказал Корн. — И про искру сказал я.

— Потому я и не прошу семьдесят себе.

Корн пожевал губами. Высокий столбик он так и держал двумя пальцами, и отпускать ему не хотелось.

— Ладно, пополам, — сказал он наконец. Он снял сверху три золотых и переставил на низкий. Теперь в моём было восемь, а в его семь. Забавно, конечно, это ощущалось. Раньше для меня эти деньги значили гораздо больше.

— Смотри-ка, своё считать начал, — сообщил он Сайрусу.

— Ага, — сказал Сайрус от стены.