Тагрис принял косточку, осмотрел, а потом кивнул, и на этом они договорились, кажется, обо всём сразу. Про перенос Корн спорить не стал. Круг у Тагриса пятый, а наверху каждое новое кольцо удваивает запас, так что густо в комнате теперь будет большей частью от него. Старик это посчитал быстрее меня.

— Спать, — сказал он Эльме. — До темноты.

Она посмотрела на Сайруса, Сайрус на неё. Разговор у них вышел короткий и без единого слова, и наверх они ушли вдвоём.

Тагрис закрыл глаза, и в комнате, где и так было тесно, стало ещё теснее. В магическом плане.

— А ты иди к себе, — сказал мне Корн. — Маны в тебе на два круга, и держишь ты её, как решето воду.

Комната у меня была небольшой, и я тут только спал. Кровать, сундук, окно. От двери до окна четыре шага, я проверил несколько раз. С приходом Тагриса мана и здесь стала плотнее.

И, словно этого было мало, дверь открылась без стука, и вошёл Сайрус, с верхним сегментом глефы в одной руке и бруском в другой.

— Выгнала, — сказал он.

За что, я мог догадаться и сам. Спать, когда над тобой сидит Сайрус и смотрит, я бы тоже не смог. Он сел на пол у стены, вытянул ноги на половину комнаты, положил лезвие на колени и повёл по нему бруском. Медленно, почти без звука. Вчерашний лязг, выходит, был про это: глефу он разобрал.

— Там после Тики-тика есть что точить? — спросил я.

— Нет.

И повёл дальше.

Где-то через полчаса этого зрелища я не выдержал.

— А можешь показать? Тики-тик мне вот эту штуку нанес, — я вытащил алебарду, которую случайно упер в потолок, и только разобравшись указал на клеймо, — заряженная атака отдает молнией из-за неё.

Сайрус перевернул лезвие, и я увидел клеймо у основания. Похожий по форме круг, но внутри другой узор. В игре такие назывались глифами, и этот был ледяной, если правильно помню. Сомнения были оттого, что системной справки не было, сколько бы не вглядывался. Интересно, если это лёд, то потому, что глефа принадлежала ледяному царю, или случайно так? Разобраться бы, как Тики-тик это делает.

Я спросил, как оно срабатывает. Сайрус сухо ответил, что еще не пробовал, и продолжил точить.

Вдова пришла около полудня, с миской, и поставила её на сундук.

— Хоть ты поешь, — сказала она. — Эти все с ума посходили. Старалась, готовила, а они на миски и не глянули. Сидят.

На Сайруса с лезвием на коленях она посмотрела так же, как смотрела на его меч за столом, но в этот раз промолчала. Вторую миску она принесла следом и поставила на пол рядом с ним. Миска эта простояла там до вечера, нетронутая.

Я поел. Больше в этот день делать было особо нечего.

Вниз я спускался несколько раз, перешагивая через его ноги, и заставал одно и то же. Два табурета, два человека с закрытыми глазами, дым из четырёх плошек. Тагрис выпускал, Корн, по-моему, следил, чтобы не загуляло, а со стороны оба просто сидели. Менялся только воздух: от раза к разу он густел, и к вечеру на пороге гостиной я уже немного сбивался с шага.

— Отстаивается, — сказал мне Корн, когда я сунулся в третий раз, и на этом объяснения кончились.

Я поднимался обратно, перешагивал, ложился, смотрел в потолок. Внизу двое сидели молча с закрытыми глазами, наверху двое с открытыми, и толку от нас было ещё меньше. Я попытался немного разговорить Сайруса, но слова из него шли ещё неохотнее обычного, и я внезапно подумал, почему он вообще пришёл ко мне. У Корна комната была пустая, как и коридор, но намекать на это я не стал. Было что-то в этом молчаливом присутствии. Так что сидел, смотрел как он точит, ну и считал, конечно.

Не то, как он водит.

Сначала, сколько Тагрис теперь знает. Про мои два круга он знал и так. Сегодня к этому добавились лист с седьмым кольцом и зелье на кости, к ночи добавится сердце, и всё это он запишет своим мелким почерком. Хотя, с другой стороны, лист ему показали один и рукой Корна, про кость сказали два слова, а сердце он видел и в Эсхате. Нового для него тут было меньше, чем мне казалось с перепугу. И молчал он по той же причине, что и декаду назад: второго пациента он ещё не получил. Ну, я на это надеялся.

Потом я посчитал нас самих, и вот это было хуже. Эльма сядет ночью и до завтрашнего вечера никого не услышит, а после будет лежать, как лежал я после холма: сутки меня носили. Ещё через шесть часов сядем мы с Корном, и у старика после своего круга три дня ложка в руках не держится. Железного я не считал, он будет занят мной.

— С послезавтрашнего утра на ногах в этом доме ты и вдова, — сказал я.

— Знаю, — сказал Сайрус. — Прослежу.

Брусок при этом даже не сбился.

В один из спусков я столкнулся с Тагрисом у кухни: он шёл оттуда с водой.