Корн ушёл к себе спать, по стенке, и больше в ту ночь я его не видел. Комната, зелье и лист были готовы, седьмое кольцо свито, и от него теперь не зависело ничего. От меня, если на то пошло, тоже. Я остался у стены напротив кресла, куда был поставлен, и свою ауру держал так тихо, как умел.

Один раз, уже глубоко за полночь, фон качнуло. Прибывало понемногу, и вдруг толкнуло сильнее, почти как в самом начале, только короче. Так у меня на холме уходила мана, когда точка не вставала и приходилось сносить сделанное. Может, и у неё так, а может, совсем другое, снаружи не разберёшь. Тагрис разобрал больше моего: тетрадь он отложил, придвинулся к креслу вместе с табуретом и поднял ладонь над её плечом. Держал на весу, в пальце от ткани. Сайрус смотрел на эту ладонь, и я бы на месте лекаря ею не шевелил. Тагрис и не шевелил, пока прибывать не стало по-прежнему, понемногу. Потом убрал руку и опять взял тетрадь.

Сколько я простоял после этого, не знаю. Седьмое стояло, с тем, что качнуло фон, она справилась сама, а дальше у неё шли шесть колец, которые она однажды уже свила, на ощупь и без всякого листа. Сложное, по сути, осталось позади, и стену я подпирал уже только для себя. Я ушёл наверх спать. Когда она закончит, у меня будет шесть часов на подготовку, и лучше встретить их выспавшимся.

А потом садиться за кухней, в кладовке, на чёрный металл, с Тики-тиком вместо лекаря.

Оставалась мелочь: чтобы настоящий лекарь к тому времени ушёл.

В гостиной всё было как ночью, только по краям одеял на окнах уже светлело. Эльма сидела в кресле, подобрав ноги, с сердцем на коленях и ладонью на кристалле. Оба кристалла, и этот, и тот, что на столике, выцвели в стекло. Сайрус был там же, на табурете у двери.

Тагрис устроился возле Эльмы, с тетрадью на колене. Я встал у стены, где мне Корн разрешил стоять во время прорыва, и лекарь поднял голову.

Смотрел он на меня долго, так, что мне захотелось обратно наверх.

— На ощупь седьмое ищут годами, — сказал он негромко. — Те, кто вообще до него доживает. А она поставила его за пару часов. До этого почти полгода не имея доступа к своей мане.

Что на такое полагается отвечать, я не придумал.

— Я видел, — сказал я.

— Да, ты стоял у стены. — Тагрис потёр переносицу. — Скажи мне вот что. Он считал только седьмое? Или остальные шесть у него тоже где-то на бумаге?

Ну вот и приехали. Единственный лист он вчера прочитал дважды и с обеих сторон, а люди, которые так читают, спрашивают потом про то, чего на листе нет.

— Это, ну… это вам лучше у него спросить.

— Спрошу, — согласился Тагрис. — Обязательно спрошу.

И вернулся к тетради. Ну и раз уж со мной заговорили, я спросил сам:

— А ночью, когда фон качнуло, это что было?

— Сняла кольцо и поставила заново. — Он помолчал. — Сама. Что ей в нём не понравилось, я снаружи не разобрал. Только руку успел поднять.

Последние слова он сказал уже тетради и тут же их записал.

Корн спустился часа через два. Выглядел он бодрым. Постоял на пороге гостиной, прислушался к чему-то и остался, кажется, доволен. Потом увидел на столике две миски остывшей вчерашней каши и съел обе, стоя. Вдова вышла на стук ложки и посмотрела на него как на родного.

— Хоть один человек в доме, — сказала она. — Может, горячего?

— Не откажусь, — благодарно кивнул Корн.

Она ушла на кухню.

— И соли побольше, — сказал старик ей в спину.

К Тагрису он подсел уже с третьей миской. Тот дождался, пока Корн начнёт жевать, и спросил у него то же, что у меня, теми же словами.

— Что считал, то на листе, — сказал Корн с набитым ртом. — Лист ты читал.

— Так не считает никто. — Тагрис говорил медленно, подбирая слова. — Ни в академии, ни в цехах, иначе я бы знал… Откуда это у тебя?

— Из головы. Сорок лет искал свои точки на ощупь, надоело, сел и посчитал. — Корн облизал ложку. — Тебе не советую. Глаза испортишь, а они у тебя и так вон какие.

Тагрис посмотрел на него, потом на меня, потом в тетрадь. Больше он не спрашивал. Усталость читалась у него на лице без всякой тетради, и на второй заход его сейчас не хватало. Спросил только напоследок:

— Мне на шестой можешь так же посчитать?

— Ей я не просто так помогаю, — чуть хмуро ответил Корн.

— Я отплачу…

Может, он думает, что вынутая прививка маны поможет ему прорваться на шестой круг?

Корн поскрёб ложкой по дну миски. «Нет» он не сказал, а молчит старик только о том, что ещё собирается продать.

Дальше было утро, про которое рассказывать особо нечего. Эльма сидела, а мы сидели вокруг и старались при этом поменьше существовать. Корн устроился на табурете с закрытыми глазами и слушал фон. В один момент он что-то тихо объяснял Сайрусу, что всё сложное у Эльмы уже позади и осталась сущая мелочь, и что ему бы перестать тут сидеть и тоже поесть. Сайрус на это только качнул головой, ну а я поел, на кухне, чтобы никому не мешать.