Маленькую девочку… ну разумеется. Для госпожи Ловарской все они просто дети.

— Вторая канцелярия, — протянула эльфийка. — знаете, Ард, мне начинает казаться, что в Черном Доме работают такие, как мы с вами, изломанные и выброшенные на берег этой жизни, потому, что мы лучше прочих знаем, что находится там. На глубине. И изо всех сил стараемся не дать утонуть тем, кто пребывает в неведении.

— Вы что-то узнали про Николаса.

Ловарская промолчала, но Арду и не требовался ответ.

— К этому, по распоряжению Полковника, мы перейдем уже после Нарихман, Ард, — через некоторое время ответила Ловарская. — Пока лучше сосредоточьтесь на том, чтобы не звучать, когда говорите на северном диалекте, как сломанная пластинка.

В дверь постучали. Два удара, пауза, а затем еще три, так что Ардан узнал гостя прежде, чем подошел к двери. Да и этот характерный запах дыхания с легкой поволокой табака, как и мерный, почти вальяжный стук сердца, он определил бы из тысячи. А вот глазам, когда дверь открылась, потребовалось добрых полтора удара того самого сердца.

На пороге стоял немолодой приказчик средней руки. Одутловатые щеки, нос картошкой, усы щеточкой, косой пробор под старомодным котелком и бумажный пакет под мышкой. Приказчик страдальчески оглядел Арда с ног до головы и голосом капитана Пнева произнес:

— Только не начинай.

— Я молчу.

— Ты как-то очень громко молчишь, господин маг, — Милар протиснулся внутрь и водрузил пакет на стол. — Фрукты. Как обещал. Груши с яблоками. За яблоки, кстати, пришлось выслушать нытье Дина.

Ардан прикрыл дверь и еще раз оглядел напарника. В прошлый раз Милар приходил сюда сутулым счетоводом в пенсне. В позапрошлый — багровым извозчиком с бакенбардами. Каждое его появление на этой квартире выглядело как выход нового артиста погорелого театра.

Что немного в мыслях отправляло Арда в их первую встречу, когда Милар забирал его из Дворца Царей Прошлого и отвозил в Большой. Он тогда тоже загримировался, пусть и не так сильно.

— С бровями ошиблись, — заметила госпожа Ловарская, не отрываясь от окна.

— Что, простите?

— Брови, капитан, — она повернулась к нему и взглядом указала на верхнюю треть лица. — Приказчику вашего возраста и сословия положено подкрашивать усы, а брови оставлять как есть. У вас же брови моложе лица лет на пятнадцать.

— Я передам своему гримеру, — с достоинством отозвался Милар, стягивая котелок. — Только зеркало в этой дыре найду и сразу передам, договорились, госпожа?

— Хамство вам не идет, капитан, — Ловарская поднялась с места и заглянула в пакет. — Груши свежие?

— Попробуйте и скажите сами, учитывая, что для вас их и принес, — Милар отделил от пакета меньший кулек и с церемонным поклоном водрузил его на стол. — За труды по облагораживанию нашего дикого капрала. Зеленщик клялся Вечными Ангелами, что слаще в этом городе не найти, но я бы ему не верил… Собирайся, господин маг.

Ардан кивнул и принялся складывать в стопку свои конспекты. Тетради с вязью северного диалекта, три тонкие брошюры, словарь с закладками из газетных полос. Госпожа Ловарская поднялась, чтобы помочь, и какое-то время они складывали бумаги вдвоем, в четыре руки, в почти домашней тишине. Милар у двери демонстративно занялся своим котелком: вертел ретро убор, разглаживал несуществующую пыль и всем видом показывал, что его здесь нет.

— Тетрадь с фонетикой возьмите с собой, — Ловарская выровняла стопку и подала ее Арду. Потом, коротким движением, каким матери сотни раз в жизни поправляют сыновьям воротники, потянулась к его пальто, но ее рука остановилась на полпути, так и не коснувшись ткани. — Читайте вслух перед сном. Полчаса. Гласные, Ард. Мягче.

— Мягче, — повторил Ардан. — Я запомнил.

— Вот и хорошо.

Она стояла напротив, сцепив пальцы, и смотрела на него снизу вверх своими фиолетовыми, без белка и радужки, глазами. Арди уже повернулся было к двери, когда она заговорила снова. Тихо и очень печально.

— Ард… Вы ведь понимаете, что я вас ненавижу?

Милар у двери замер, не докрутив котелок.

Ардан посмотрел на нее. На кукольное лицо шестнадцатилетней девушки, прожившей четверть тысячи лет. На сеточку морщин у глаз, положенную ей еще только через век. На ладонь, лежавшую, как всегда, чуть ниже пояса, на животе, словно прикрывая то, чего там больше не было.

И молча кивнул.

Ловарская не сводила с него взгляда еще несколько долгих мгновений. А потом улыбнулась, светло и почти безмятежно, и по ее щекам, не спрашивая разрешения, покатились две тонкие алые дорожки.