— Имя свое я знаю, Зикар, — прошипела паучиха, переступая порог своими чуть дергаными шагами. — Ты лучше скажи, тебе-то что за дело до наших корней? Раньше тебя наше состояние не особо волновало. Жили как гниль, и ладно.

— Это не так, не нужно выдумывать. Не было такого. — спокойно ответил Могильщик. — Просто я никак помочь вам не мог. Никому не мог. И себе не мог.

— Ты пока еще живой, — вмешался Грэм. — Значит, свою проблему с духовным корнем как-то решил. Другие не решили.

— Успокойся, Охотник, — не поворачивая головы, бросил Могильщик. — А то только хуже себе сделаешь. Черная хворь, я слышал реагирует на использования живы…

— Мне от тебя забота не нужна. Лучше отойди от моего внука.

— Зикар! — повысила голос Морна, — Я не хочу видеть в своем доме конфликтов. Все и так слишком истощены, ранены и больны. Ты казался мне раньше самым благоразумным из нас. Ты был главой. Так может и стоит вести себя как глава? А?

Морна тяжело дышала и я видел, как ей тяжело осознавать, что она сейчас в случае драки не сможет сделать ничего, и вынуждена будет просто наблюдать.

Могильщик обвел нас всех взглядом, тяжело вздохнул и вдруг… улыбнулся. Улыбка получилась вымученной.

— Я просто не хочу, чтобы вы теперь померли поодиночке. Поэтому хочу собрать.

— Если не хотел, так почему кинул нас?! — Шурша взорвалась, — Куда ты ушел? И зачем?! Что было такого важного в Глубинах, что деревня могла подождать? А?! Отвечай!

Этот вопрос волновал всех. Я чувствовал, как тяжелые и полные вспыхнувшего недоверия взгляды гнилодарцев скрестились на старике.

Могильщик постоял мгновение, затем медленно опустился обратно на стул. Плечи его поникли.

— Я ушел, — тихо, но так, что услышали все произнес он, — не просто так. Я умирал.

В комнате стало очень тихо.

— Я понимаю ваши обвинения, и принимаю их. Но я искал возможность не помереть окончательно. Потому что уходя я думал, что долго не протяну. Мой Дар…он сильнее ваших, и он сжирал меня сильнее. Это не раскол, как у вас — это кое-что другое. Мой Дар жрал меня изнутри.

С этими словами Могильщик взялся за ворот своей засаленной рубахи и резко рванул её вниз, распахивая грудь.

— Во-первых, я хотел уйти так, чтобы меня не запомнили гниющим и воющим от боли куском мяса. Я хотел умереть в Глубинах, вдали от всех.

Вся грудь старика, от ключиц до живота, представляла собой один сплошной, бугристый, уродливый шрам. Кожа была натянута неестественно, словно кто-то десятки раз вскрывал ему грудную клетку, вырвал оттуда все внутренности, а затем грубо, на живую, зашил края.

— И что можно такого найти в Глубинах, чтобы с такими ранами не помереть? — сглотнув, спросила Морна. Ее голос дрожал.

— В Глубинах можно найти разное, девочка моя, — эхом отозвался Могильщик. — Но я искал только одно: я искал… Сердце Роя.

В этот миг кожа на груди Могильщика словно истончилась, стала полупрозрачной, и оттуда изнутри пробивался пульсирующий багрово-янтарный свет.

Внутренность старика просвечивалась насквозь. И я, как и все остальные, с ужасом увидел, что там, где должны были быть сердце, легкие и желудок, билось странное, огромное, живое ядро. Оно пульсировало, сокращалось и расширялось. И оно состояло из тысяч, десятков тысяч копошащихся, переплетенных между собой насекомых. Янтарных, почти золотых.

— Великое Древо… — хрипло выдохнул Грэм, отступая на шаг — Это еще что такое?

— Это? Это еще одно доказательство, что за все нужно платить.

У меня сейчас начались некоторые перебои с электричеством, если не будет ухудшения, на выходе глав это никак не скажется.

Только теперь, когда Могильщик сам «приоткрылся», сбросив свою глухую маскировку, я смог по-настоящему уловить его ауру через «Ощущение живы». Я чуть прикрыл глаза, сосредоточившись на этом странном багрово-янтарном свечении, которые испускали насекомые.

И я похолодел от того, что ощутил.

Это не было обычной аурой Одаренного — это вообще не было аурой, или потоком живы, к которому я привык, ощущая растения или насекомых. Нет, то, что билось в груди старика, ощущалось мной как гудящий, вибрирующий хор десятков тысяч крошечных, яростных искр. Они были слиты в единый, пульсирующий словно сердце ритм, но при этом я четко понимал, что каждая искра на самом деле жила своей отдельной жизнью. Каждая была отдельным насекомым. Просто сейчас они были подчинены одной воле.