— Садись, — приказала ему Тофана.

Он даже не стал спорить. Опустился на асфальт и прислонился к стене. Лицо у него стало безразличным, как у тяжелобольного. Похоже, происходящее сломало даже этого несгибаемого бойца.

Брючины у него были разрезаны до колен. Из-под них виднелись посиневшие ноги, и к каждой проволокой были примотаны по две неструганые доски.

— Тебя что, даже не лечили? — взвизгнула Тофана, с ужасом глядя на эту конструкцию.

— Сказали, сдохнуть мне это не помешает, — прикрыв глаза, прохрипел Рысев.

Тофана достала из инвентаря двух золотых скарабеев и процедила:

— Будет больно.

Рысев впервые с нашей встречи искренне рассмеялся.

— Хорошая шутка.

— Ты такой же ненормальный, как и твой командир, — сердито заключила Тофана, усаживая скарабеев ему на ноги.

Золотые жуки засветились.

— Не, — успел сказать Рысев. — Командир круче.

Потом он только скрипел зубами.

Я смотрел, как под скарабеями срастаются ноги Рысева, когда из пристройки вернулся Львов.

— Этот идиот устроил здесь подпольную лабораторию. Как это часто бывает, что-то пошло не так.

Тофана закончила лечение и плюхнулась на асфальт рядом с Рысевым. У того ещё хватило сил глянуть на свои ноги и облегчённо вздохнуть. Потом он лёг и тут же уснул.

Львов смотрел на всё это с выражением, мол, не, ну так не бывает.

На что Тофана устало посетовала:

— Рядом с Михаилом сначала интересно, потом опасно. А в конце радуешься, что остался жив.

Выслушав эту проникновенную речь, я укоризненно покачал головой.

— Не всё так страшно.

— Согласна, — кивнула Тофана. — Всё намного страшней.

Я махнул на неё рукой. Спорить с женщиной можно, когда у тебя полно свободного времени, а у меня его не было. Я перевёл взгляд на Львова:

— Лаборатория где?

Львов в сердцах сплюнул и развернулся к небольшому строению в глубине двора. Тофана и Харченко остались присматривать за спящим Рысевым.

Над массивной металлической дверью висела надпись «Морг».

Львов толкнул незапертую дверь. Короткий коридор вывел нас в прозекторскую.

На металлическом столе лежал раздетый мужчина, хотя мужчиной его можно было назвать лишь с большой натяжкой. Тело распухло, кожу покрывали язвы. Из приоткрытого рта шёл стон, больше похожий на низкий монотонный вой. И всё же он был жив.

Львов подошёл к столу. Лицо у него брезгливо скривилось.

— Ну что, дружище, всё ещё считаешь, что наука превыше человеческих жизней?

Тусклый взгляд этого полутрупа с трудом сфокусировался на Львове.

— А-а, Лев пришёл, — прохрипел он. — Поздно. Тут падальщик больше подойдёт.

Львов повернулся ко мне.

— Мы с этим уродом вместе в Академии учились. Он уже тогда психом от науки был. Теперь, как видишь, и внешность подтянулась.

Он снова повернулся к лежащему на столе.

— Где вход в лабораторию?

— За… кремационной печью. Прощай.

Почти сразу из груди умирающего потянулся тот же низкий бесконечный стон.

Львов немного постоял над ним, потом отвернулся и открыл дверь в глубине прозекторской. Я двинулся следом.

За ней оказался зал, где сжигали умерших заключённых. Пахло гарью и хлоркой, у железной заслонки печи стояла пустая каталка.

Я ещё осматривался, а Львов уже подошёл к чугунному подсвечнику на стене и сдвинул его. За печью что-то лязгнуло.

— Как ты так быстро нашёл? — удивился я.

— Говорю же, вместе учились, — проворчал он. — Мне ли не знать, где у этого психа что спрятано.

Мы обошли печь. В кафельной стене за ней светилась тесная кабина лифта. Едва мы втиснулись внутрь, Львов нажал единственную кнопку. Вниз ехали долго.

Двери открылись в подземный зал. Высокие стрельчатые своды держались на двух рядах толстых каменных колонн.

В полосе света из кабины я сразу увидел на полу печать Бездны и остановился у самого края.

Такую же я видел у замка Арзамасских, когда только попал на эту планету. Тогда по канавкам текла кровь, а из трещины в центре лез чёрный рыцарь. Я и сам там чуть не остался.

Узор здесь кое-где отличался, но ненамного. И вместо пяти свечей горела всего одна у дальней стены.

Печать надо было разрушить. Вот только ломать её прямо сейчас — всё равно что чинить проводку под напряжением.