На руке проявились два перстня: безымянный и перстень Основателя рода с медвежьей мордой. Безымянный перекачивал энергию в родовой. Тот начал испускать серебристый свет, сначала робко, а потом всё сильнее. Энергия шла через мою руку, и кисть постепенно обугливалась.

Львов не выдержал боли и потерял сознание. Я и сам был на грани, когда всё закончилось и перед глазами вспыхнуло сообщение:

Активирована способность «Императорское изгнание».

Осталось 2 балла Империума.

Эффект: полное развоплощение порождений Бездны.

Перезарядка: 24 часа.

Активация через пиктограмму во внутреннем интерфейсе.

Рядом с активным лепестком пламени и пока пассивным перечёркнутым черепом возник новый значок: круг, рассечённый трещиной. Он тоже был неактивен.

Я снова посмотрел на Львова. Рана выглядела страшно, но расти перестала. Нанопаучки сумели остановить кровотечение, однако помощь ему требовалась срочно, а для этого его надо было поднять наверх. Причём желательно не растерять по дороге органы из вскрытой брюшины.

Две из трёх золотых верёвок, доставшихся мне после боя с технократом, словно бинты легли на тело Львова. Я подхватил его на руки, хотя одна из них была обожжена до мяса.

Через пару минут я вышел из лифта в зал крематория.

Тофана и Харченко ждали у печи и встретили меня испуганными взглядами. Харченко перехватил у меня Львова и уложил на пол. Тофана склонилась над дедом, загородив мне обзор, и водила над ним засиявшими руками.

— Что с ним? — нервно спросила она.

— Живот вскрыт. Кишечник и другие органы задеты. Насколько сильно, непонятно.

Я отвечал, а сам чувствовал, как уходят последние силы. Навалилась жуткая усталость, хотелось лечь и не вставать. Так, наверное, чувствует себя медведь, который уже устроился в берлоге на зимнюю спячку, а его выдернули наружу по крайне неуважительной причине.

Тем временем Тофана поднялась и с каменным лицом повернулась ко мне.

— Опоздал? — тихо спросил я. — Я сделал всё, что мог.

— Откуда у тебя артефакт «Второй шанс»? — строго спросила Тофана.

Не зная, что ответить, я шагнул вперёд и взглянул на Львова. На его месте безмятежно спал парень лет двадцати.

А верёвочки-то тю-тю.

Пока я рассматривал резко помолодевшего Львова, дремавший во мне хомяк проснулся и заголосил:

«Да сколько можно разбазаривать столь ценные артефакты!»

«Легко пришло, легко ушло, — принялся я его успокаивать. — Есть хорошее правило: делай добро и бросай его в воду. Оно не пропадёт, добром к тебе вернётся».

Хомяк расстроенно заныл:

«Добра в эту твою реку мы скинули будь здоров. А обратно получили фигу без масла. Боюсь, при такой доходности инвестиций до возврата капитала мы не доживём».

От разговора с хомяком меня отвлекла Тофана:

— Миша, ты вообще понимаешь, что Император будет в ярости?

Я приподнял бровь.

— Ты истратил доставшийся ему по наследству единственный в мире артефакт на деда! — Она всплеснула руками. — Как он к тебе вообще попал?

Стоявший рядом Харченко сурово спросил:

— Миша, ты его украл?

По его лицу было видно, что ответ он слышать не очень хочет. Но как военный обязан был задать этот вопрос.

Я покачал головой.

— Нет. Это наш с вами артефакт.

Харченко облегчённо выдохнул. Зато Тофана изобразила взгляд снайпера:

— Что значит «наш»?!

Я ехидно улыбнулся.

— Так я ваши материалы использовал.

— Миша! — взвизгнула она. — Немедленно рассказывай, как это повторить. Все нюансы!

— Да ничего сложного.

Услышав это, Харченко криво усмехнулся: видно, понял, что последует дальше.

В руках у Тофаны появились блокнот и ручка. Глаза у неё горели в предвкушении тайны.

— Записывай, — продолжил я. — Первое: на вас должен напасть технократ.

Тофана, начавшая было писать, подняла на меня изумлённый взгляд.

— Потом он должен связать вас золотой верёвкой. Ты записывай, записывай, — напомнил я.

У неё снова появился взгляд снайпера, и я решил продолжить:

— Дальше надо разрядить эту верёвку и убить технократа. Потом наматываете её на человека, которого распотрошила Бездна. Чем хуже его состояние, тем лучше будет результат.

Харченко неприлично заржал. Тофана глубоко вдохнула, собираясь поведать, что она обо мне думает. Однако воспитание победило: она выпустила воздух сквозь плотно сжатые зубы, захлопнула блокнот и вышла.