Он скрипнул зубами.

«Попали… Из огня да в полымя».

Он снова бросил взгляд на степняков и обмер. Узнал одного из них.

Язадаг!

Это не языги, а роксоланы! Родичи Фидан!

Мир в одночасье перевернулся с ног на голову. Теперь те, что в воде, навряд ли могут считаться врагами.

А вот те, что на берегу…

Снова свистнула стрела. Роксоланы повернули налево, спеша убраться из-под обстрела. Течение им сейчас помогало, но недостаточно. Они всё же гребли к берегу. Повернуть назад? Лошади только что проплыли расстояние в тысячу шагов. По меньшей мере. Вода холодная. Как вот сейчас в обратный путь пускаться?

Дардиолай в отчаянии посмотрел в другую сторону. Римляне высыпали из засады. Они кричали, а он их считал. Пятнадцать, шестнадцать…

Он бросился к Фидан. Деян сидел рядом с ней и угрюмо смотрел на ауксиллариев.

Первый из всадников выбрался на берег. Он уже сидел верхом, бил коня пятками, отчаянно погоняя, а сам обернулся и растягивал лук, причём не тетиву к уху тянул, а левой рукой кибить от себя выжимал. Свистнула стрела. А потом ещё одна в ответ. Второй сармат, раскинув руки, повалился навзничь.

Римляне не бежали, а шли без суеты, ровной шеренгой, прикрываясь щитами. Дардиолай увидел конных и у них, но те гнаться за роксоланами не спешили. Збел знал — у ауксиллариев нет луков. Погоня не будет простой.

Он не мог помочь Язадагу и отвернулся. Не смотрел, удалось ли хоть кому-то из степняков сбежать, оторваться.

Збел сверлил взглядом приближавшихся ауксиллариев. На скулах его играли желваки.

— Кто такие? — крикнул один из них, как видно, начальник.

Збел не ответил. Стоял столбом. Перед ним были ненавистные «красношеие», ублюдки, убийцы, насильники, разорители его родины, пролившие реки слёз.

Его пальцы разжались и весло упало на мокрую траву.

— Помогите… — прохрипел Дардиолай, — пожалуйста, помогите…

Глава IV

Следуй за мной

Филиппы, окрестности города

Поля Артемидора были весьма обширны и до леса Бергей добрался уже в сумерках. Полдня безостановочно бежал и совершенно не устал. Напротив, он чувствовал себя всё лучше.

Солнце, что ещё недавно слепило глаза, теперь лишь робко золотило верхушки здоровенных буков и дубов, и синеватые сумерки ползли из-под корней, из оврагов, из мшистых расщелин.

Космы влажных волос облепили лицо. Пахло прелью. Лес на северных отрогах Пангейона густел с каждым шагом, превращаясь из светлой дубравы в непролазную чащу.

Бергей остановился, прислонился лбом к шершавому стволу, обнять который ему не хватило бы рук. Сердце колотилось, как птица в прутья клетки.

Довольно бежать. Самое время сориентироваться.

Хотя голова прояснялась с каждым шагом, будто хорошо проветрилась на бегу, он всё ещё очень смутно представлял, где находится. Последние отчётливые воспоминания заканчивались на щедро политом потом и кровью песке двора школы гладиаторов Креонта. Дальше — каша. Цветная метель из размытых образов.

Это вызывало немалую досаду, но среди сотен, тысяч неразличимых лиц, что кружили ему голову в бешеном хороводе, одно оказалось необычайно чётким. И самым важным.

Это было лицо брата.

Дарса что-то кричал и тянул к нему руки. Этот образ вкупе с недавним видением мерзкой ямы не оставлял сомнений — они виделись. Притом недавно.

Дарса жив!

Жив, и где-то поблизости.

Тряский деревянный ящик на колёсах с маленьким окошком, в которое только неба кусок и виден. Явно мощёная камнем дорога. Шум вокруг, какой бывает только в городах. Частая смена света и тени. И голоса. Множество голосов. Вокруг сотни людей и все они явно чем-то возбуждены.

Что дальше?

Он силился вспомнить, но всё в тумане. Ни одного чёткого образа. Всё вокруг рваное, размытое, мутное. Его, похоже, куда-то тащили, а он даже упираться не мог, тупо переставлял ноги.

Потом зазвучала музыка. Какая-то совсем не весёлая, ритмичная, она не предвещала ничего хорошего. Чей-то голос запел. Бергей не мог разобрать слов. Возбуждённый рёв глушил песню. Он посреди толпы, перед глазами по-прежнему туман. Кружится голова.

Потом… Потом стало плохо. К глазам подступила кровь. Мутная пестрота сменилась багровыми сумерками.