— Всё-таки, я многого не знаю. Я говорил с Луцием Примом, со Змеёй, читал Гомера и Гесиода. И полагал олимпийцев такими же эгоистичными, себялюбивыми, как они описаны у великих поэтов. Но Сова меня удивила. Пожертвовать собой, вернее, частью своей силы ради каких-то жалких мальчишек. То ли мир изменился, то ли мы никогда не понимали, каков он на самом деле.

Словам про «жалких мальчишек» Луций не поверил.

«Нет, для тебя они вовсе не жалкие».

— Но так или иначе, а ведь именно благодаря ей, твоей госпоже мы стали свободными!

— Она мне не госпожа, — процедил Луций, — я свободный человек и римский гражданин.

— Да, конечно, — усмехнулся Алатрион, а потом и вовсе рассмеялся, — одарила нас Афина Паллада с истинно божественным размахом! Мы владеем целым островом, и мы на нём совершенно свободны! Пошли на берег, может, там найдётся действительно что-нибудь ценное! Рыболовная сеть, к примеру.

— Зачем она нам? — пробормотал Луций, но послушно побрёл следом.

Сетей на берегу они не нашли. Из настоящих ценностей удалось отыскать горсть мидий. Стрикс протянул их Луцию. Тот не отказался, но есть не хотелось. Голод и жажда и правда отступили.

За следующие несколько суток Диоген выслушал немало философских разглагольствований своего спутника. А к исходу шестого дня пребывания их на острове случилось то, на что оба уже не надеялись.

— Парус! — закричал Луций, приложив ладонь ко лбу и отчаянно щурясь.

Под багровым закатным солнцем на фоне огненного небосвода и правда чернел одинокий парус.

Глава III

Паннонский лимес

С утра по оврагам струились клочья седого тумана. Потом просветлело, но ненадолго. Небо затянули тучи. Они спустились так низко, что казалось, будто серая хмарь разлеглась прямо на чёрно-бурых головах рогоза. Она выпила все краски и поглотила звуки.

Из туч сыпала мелкая морось. Казалось даже, что она не падала на землю, а неподвижно висела в воздухе. Лишь рябь на серой холодной ленте Данубия подсказывала, что время всё же не остановилось.

Впереди, сквозь пелену, проступали тёмные, корявые очертания ив, склонившихся над водой, будто плечистые рослые чудища. Впрочем, они опасности не представляли. Они спали.

Весь мир погрузился в ленивую дрёму.

Земля чавкала под копытами лошадей, и каждая новая ямка тут же начинала сочиться коричневой жижей.

Пахло гниющим рогозом.

Воистину, здесь край света, рубеж обитаемого мира. На другом берегу реки, едва различимом в этой унылой полумгле, человеку делать совершенно нечего.

Там живут варвары.

В том, что их тоже следует считать людьми, декурион Тит Калидий Север временами крепко сомневался. То, что степняки иногда просачивались на правый берег Данубия, подсказывало ему — некая «нормальность» им всё же присуща, раз их так привлекают места, где человек худо-бедно может жить. Но Веттий на это возражал. Дескать — если языгам удалось бы выбить «мулов Мария» с границы и отхватить кусок Паннонии — это не сделало бы их людьми. Они не заселят захваченные города, а так и будут плодиться в своих вонючих шатрах. Какие же это люди?

Кто-то, помниться, и с этим не соглашался. Мол, у скифов даже город был, а ведь это такие же степняки, от языгов и отличишь-то не сразу. Калидий со скифами не знался, ничего на это ответить не мог.

Кто же это рассказывал? Должно быть тот же Веттий. Он тут самый образованный, был фламином Божественного Августа, жрецом Цереры и даже послужил немного префектом фабров. По крайней мере очень бодро вещал про углы и хиробаллисту лихо наводил. Он её у Марция Турбона и выпросил для здешней засады. По врагам она, правда, покамест ни разу не стреляла.

Хотя нет. Веттий же как раз и поддержал тогда в споре Калидия, утверждавшего, что степняки, хоть на людей и похожи — суть иные и чуждые. Вот даже в проклятых маркоманнах и квадах и то больше людского. Те хоть живут оседло. И дома нормальные строят. А то, что из говна и палок — ну так варвары же. Убогие. Злющие правда, и подраться не дураки.

Не, про город скифов врал кто-то другой. Афраний? Он вроде раньше служил во главе вексилляции Одиннадцатого Клавдиева в Тавриде. Точно он. Ему больше всех из близких знакомых Калидия довелось потопать по Ойкумене. И в Дакии воевал. В первую войну. Лагеря ставил, в шатрах жил. Как сармат. Потому и считает их людьми, что сам побывал в степнячьей шкуре. Прочие товарищи служили недавно, и повидать успели пока что лишь деревянные бараки кастеллов или же каменные, в постоянном лагере Второго Вспомогательного в Аквинке.

А Калидий всё равно был уверен, что сравнивать походное житьё «мулов» с варварским бытованием нельзя. И командир с ним согласен. Он, Марк Веттий Латрон, префект Первой алы Альпийских всадников, тоже немало пожил в палатках. Тоже в первую Дакийскую воевал. Награждён почётным копьём и corona muralis, крепостным венком. Заслуженный муж. И не старый ещё, стало быть, далеко пойдёт.

И хорошо. Может кого из декурионов на его место поставят. Вдруг Калидия? Хотя, это бабушка надвое сказала. очень вероятно, что со стороны пришлют. Начальство — оно такое. Посулит повышение, а потом раз — и место твоё, в мыслях уже почти родное, захапает какой-нибудь холёный хлыщ из Италии. Да не, вряд ли. Слишком жирно ауксиллариям, чтобы над ними таких небожителей ставили.