Шрифт:
— Я не прощаюсь, — сказала Афина.
И тут же исчезла, мгновенно растворившись в воздухе.
Глава XXXV
Одиссея
— … Вот дак, б’ат, всё и ездием по гоам. Магциалу прямо как вожжа под хвост попала, собсеб помешался на этой гое дугацкой, — рассказывал Авл Назика, — весной искали у Капилны и Тилиски, чегез Боуты уже газа четыге пгошли. Ничего там нет. Дак од не удибается. Идиде, говогит, ввег по течедию. Даб, где Децебал убивси. Ну вот и пошли.
Старые товарищи оказались в особом нумере, который Гай Целий Марциал создал, чтобы найти священную гору даков. Получив на то личный приказ цезаря, давно покинувшего Дакию, и немалые полномочия от наместника, бывший трибун Тринадцатого, собрал в один отряд несколько отличившихся бойцов из разных легионов, вспомогательных когорт и ал.
Гай Целий, закончив очередную ступень «трёх служб» всадника, согласно обычному порядку вещей должен был получить должность префекта алы, но тут в один узел завязались сложные взаимоотношения цезаря с племянником, явные заслуги Марциала в качестве главы фрументариев и его ошибка, когда он доказал Траяну, что никакого ликантропа не существует. Причём именно в тот день, когда несуществующий оборотень растерзал целую толпу ауксиллариев.
В общем, не то возвысили, не от отставили подальше, и стал Гай Целий не префектом алы, а бенефициарием проконсула. Начальник с особыми, но размытыми полномочиями, не вписанный в строгую иерархию воинского командования.
Нумер возглавил Сальвий Бесс. Все друзья его поздравляли. Тит Лонгин, ныне отставник, достопочтенный декурион канабы, прямо дифирамбы пел. Даже Тиберий Максим, бывший командир, летом письмо прислал с поздравлениями.
Однако Сальвия очень скоро будто подменили. От многочисленных забот и неудач его некогда бесшабашную натуру словно стёрли. Он с каждым днём становился всё менее разговорчив, не шутил, не травил байки.
Когда он снял шлем, Луций обнаружил, что у Бесса не хватает половины уха.
Нумер искал ликантропа и священную гору Когайонон, за девять с лишним месяцев, не преуспев ни в том, ни в другом. Зато почти в каждом селении нумерарии были вынуждены постоянно оглядываться. Даже до ветру в одиночку опасно отходить.
Недобитые и немирные даки, которые и после битвы при Поролиссе ещё каким-то образом в провинции оставались, уже не могли собраться с силами и нанести «красношеим» крупный вред, например, кастелл какой спалить. Но всё своё внимание перенесли на рыскающий по горам нумер. Отчего отряд, к осени уже дважды почти полностью обновился.
— В кодце лета, где-то в августовские доды, влетели мы, бгат Луций, в сабую огкову жопу. Таб ужас, что было, — рассказывал Диогену Гундосый, — такой суговой гезни я в жизди не видал. Скажи, Гдей.
— Да уж… — буркнул Балабол, — пока некоторые дрочили себе под тёплым солнышком, мы тут в такое говнище нырнули, что в книжках твоих ни в жисть не напишут.
— Что случилось-то? — спросил Диоген.
Он отметил, что и Гней Прастина тоже своё прозвище уже не очень-то оправдывает. Стал ещё мрачнее, ещё злее. Как поведал Авл, начальство радо держать его подальше от своих глаз, ибо иначе за полную утрату всякого почтения к вышестоящим, Балабол был бы уже раза три запорот до смерти. А так некую пользу приносит.
— Один хер из самой жопной дыры Марциалу насвистел, будто среди доходяг завёлся оборотень. Вот он нас и кинул с ним разобраться, — объяснил Балабол.
Понятнее не стало. Луций повернулся к Авлу Назике. Тот шепнул:
— Дыга — это гудники к западу от Апула. Туда согдали дех, кого живьём похватали после дела у Поголисса.
— А что за хер-то?
— Да надсботщик, сукид сыд… Из-за него мы к’епко вт’яли. Пгиехали, а таб д’ака в сабоб гасгаге. Доходяги-то всбудтобались и давай бсех кигками губить, да зубами гвать.
— Сальвию там ухо откусили?
— Отож, — оскалился Балабол, — ухо, это ещё что. Вот чтобы тебе понятно стало, представь, что при Тапах, Сармизегетузе, Красной скале, Поролиссе всего страху-то, как в «волчатнике» с новенькой девкой.
— В каком смысле? — не понял Диоген.
— А в таком, друг дрочила, что она тебе чмокает, а ты переживаешь лишь о том, как бы хозяйство-то не откусила. Вот и весь страх.
— Вот как, значит… — проговорил Диоген, пытаясь представить, это как надо было напугать Балабола, чтобы он этакие сравнения приводил в отношении сражений, в которых Луций едва не тронулся умом.
Он невольно посмотрел на культю. Гней Прастина перехватил его взгляд и мрачно проговорил:
— Тебе повезло.
— Ты, вроде, целый, — злобно процедил Луций, которого задело это «повезло».
— И что? Ты чего тут только что пел? Как ты жил? Бабу завёл? Ходил, сука, по театрам? По библя…
— Кончай ртом срать, Гней, — буркнул один из незнакомых Луцию нумерариев, слушавших разговор.
— По библям и текам, этим вашим, — закончил мысль Балабол, — а я каждую ночь теперь вижу, как этакая волосатая тварь с говнищем изо рта меня заживо жрёт.