Часовой глубоко вздохнул, пытаясь справиться с естественной реакцией, стеснением и давлением в штанах.

— На солдат она даже не смотрит. Сука! — последнее слово прозвучало на русском.

Рядовой Фарионович поправил карабин на плече, ночью все очень хорошо слышно, в том числе и характерные звуки в палатке полковника. Солдат уже пытался подкатить к строгой медичке с потрясающей фигурой. Какой там! Она даже не заметила намеков со стороны бывшего биржевого маклера. Не слишком удачливого, надо сказать. Иначе Миколай Фарионович никогда бы и не пошел в добровольцы. Семью надо кормить, а хорошие люди подсказали, что, если записаться в одну интересную организацию, будут постоянные выплаты плюсом к армейскому содержанию.

— Рихард, ты не устал? — Вайра забросила ножку на живот своего мужчины. На лбу, щеках и точеной упругой груди девушки проступили крупные капли пота, лицо раскраснелось, ноздри раздувались после безумной скачки.

— А ты?

— Ты хочешь меня? — тот самый вопрос с той самой интонацией от которого любой мужчина превращается в обезумевшего зверя.

Рихард провел ладонью по щеке Вайры.

— Перевернись на живот и подложи подушку.

Дама встрепенулась и прижалась еще сильнее к груди Рихарда. Сколько ей лет? Рихард никогда не задумывался и не спрашивал. Легко мог выяснить в кадрах, но не хотел. Это слишком просто и слишком старомодно. На вид Вайре не больше двадцати пяти. Наверное, так и есть. Молодая. Ослепительно красивая.

Запах юного тела, молодой чистой кожи будоражил, пробуждал древние инстинкты. Вайра сама настоящая, ничего манерного, ничего наносного мещанского, ни капли тупого фарисейства приличного общества, от этой девушки веяло желанием жить. Оно кричало, звучало в каждом жесте, каждом движении, читалось в каждом взгляде зеленых глаз. То самое чистое, естественное присущее откровенной искренней юности желание жить, дышать полной грудью, отдаваться желаниям и чувствам без остатка, каждой клеточкой.

Негромкий звук, как от жука. Доносящееся откуда-то сверху гудение. Вайра вздрогнула, ее ладошка вдруг нервно стиснула естество Рихарда. Самолет. Тяжелая многомоторная машина.

— Наш, — Рихард ответил на читавшийся в этом молчании вопрос.

— Один, — тихо прошептала девушка. — У меня подруга служит при аэродроме. Знаешь, она плачет после каждого вылета.

— Ты не рассказывала.

— Они каждый боевой стараются молчать, боятся спугнуть. Ты понимаешь. Понимаешь? — с тревогой в голосе.

— Ты знаешь сколько нас вернулось с Аляски.

— У них из авиакрыла осталась эскадрилья. В дивизии не лучше. И они все летают.

— За месяц?

— Меньше. Три дня назад к ним перелетела свежая часть. Лина говорила, раньше не замечала, а как взглянула на молодежь, испугалась. В крыле все постарели. Молодые здоровые парни, а лица как у стариков. И в глазах лед.

Рихард стиснул зубы. Он не хотел ничего говорить. Слова только мешают, они врут. Бользен мягко перевернулся с Вайрой на бок и впился поцелуем в ее горячие губы. Слова врут, тело нет.

22 Мая 1944. Кирилл.

После знаменитого массированного налета 18-го апреля, командование «восьмерки» еще дважды повторяло удары. Менялись маршруты, теперь трассы проходили на значительном удалении от европейских баз, варьировались направления и время подхода к целям. Тщетно. С каждым разом потери только росли, а доклады об уверенном поражении целей наоборот прибавляли пессимизма.

Результатом фактически к маю у генерала Дулиттла не осталось осмысленного числа готовых к вылету тяжелых машин. Большая часть наличной техники стояла в очереди на ремонт. Полевые мастерские и заводы работали круглосуточно, падавшие с ног от усталости механики латали бензобаки, крылья, меняли оборудование, а то и агрегаты целиком, но восстановление боеспособности двигалось слишком медленно.

На вернувшиеся на аэродромы, пережившие огненный шторм над целями, артиллерийские засады, уцелевшие после атак реактивных «Фениксов» и «Ласточек» многомоторные стратеги смотреть было страшно. Зачастую люди не понимали, как это вообще в воздухе держалось. С восполнением потерь тоже все обстояло плохо и очень плохо.

Несмотря на бравурные статьи в газетах, оптимистичные интервью «капитанов индустрии», официальную статистику, в реальности сердце промышленного гиганта захлебывалось воздухом из дырявых вен и сбоило. Нет, ресурсы целого материка, финансовая и промышленная мощь целого континента — звучит внушительно. Однако, после того как тевтонский топор разрубил артерии и пищевод вытягивавшие ресурсы из Южной Америки, все стало совсем не так красиво, как в дешевой жвачке для массовой публики.

Первая экономика мира не держит удар, когда против нее выступает фронт, контролирующий больше половины мировой экономики и ресурсы всей планеты. Солдаты и офицеры могут проявлять чудеса массового героизма, генералы и адмиралы могут быть какими угодно гениями и талантами, но в войне на истощение работает банальный закон больших чисел. И пока рубль и марка бьют доллар, не приходится ждать прорывов на земле.

Нефть, сталь, алюминий, тринитротолуол — вот слагаемые успеха. Да, европейцы уперлись в потолок роста. Да, японцы заглотили больше чем могли переварить и сейчас медленно издыхали в войне за коммуникации. Да, неурожай в России ударил по финансам империи и заставил сократить экспорт. Это все больно и неприятно. Однако, в Штатах дела обстояли куда хуже. Не все это знали. Не все хотели знать. Но жизнь заставляла трезво смотреть на реальность. По крайней мере тех, кто хотел жить.