— «Такая работа», — прозвучало в голове Арда.

И, может, он в очередной раз еще немного лучше понял, почему и Император и любой другой сотрудник второй канцелярии испытывали столь истовую уверенность в том, что после смерти их ждали лишь адские муки и не более того.

Такая работа…

'Здравствуй, родной мой Арди.

Пишу тебе вечером, на кухне, потому как днем сесть за письмо в этом доме решительно невозможно, да ты и сам помнишь. Чайник только что отшумел, Келли в гараже, девочки наверху, и у меня есть целый час тишины, если, конечно, никто ничего не уронит, не разобьет и не решит, что именно сейчас ему срочно нужна мама. Что не представляется мне хоть сколько-нибудь реальным.

Начну с постыдного, чтобы поскорее с ним расквитаться. Я поругалась на рынке. Да-да, твоя мать, взрослая женщина, стояла посреди рыбного ряда и выясняла отношения с торговкой, как юная девка. Я бы, конечно, могла что-то сказать в свое оправдание, но… Беру я у нее сига, прошу показать жабры, а она мне заявляет, что жабры показывают только тем, кто в этом что-то понимает, а я, мол, все равно не отличу. Сиг у нее при этом глазами мутный, как запотевшее окно, и брюшко уже мягкое. Как ты можешь понять, учитывая, где мы жили в Алькаде, я такие вещи вполне могу отличить. Я ей вежливо об этом сказала. Она мне невежливо ответила. Ну и понеслось… Слово за слово, вокруг уже собрались зрители, кто-то меня поддерживал, кто-то ее, а один дедушка попросил нас говорить помедленнее, потому что он не успевает пересказывать жене.

Рыбу я в итоге купила в другом ряду. Причем вполне отменную. Но иду домой и чувствую, что победила вроде я, а стыдно почему-то тоже мне. Целый день потом ходила и сокрушалась: ну что мне стоило просто улыбнуться и пройти мимо? Почти сорок лет живу на свете и все никак не выучу этот простой фокус. Хамство ведь как крапива. Чем рвать и обжигаться, лучше просто обойти стороной. Келли, когда я ему вечером все это пересказала, долго кивал с серьезным лицом, а потом спросил, показала ли я ей хотя бы, где у сига жабры. Вот и весь его вклад в мое культурное просвещение.

К слову про Келли. Здесь, к сожалению, не так забавно. Спина у него совсем разболелась, родной. Поясница. Началось еще с конца лета, он, конечно, молчал, ты же знаешь этого человека, он и с оторванной ногой сказал бы, что просто натер мозоль. Но недавно утром он не смог разогнуться над умывальником, и тут уже молчи не молчи…

Разумеется, мы вызывали доктора, потом второго. Кололи ему что-то в спину, оба раза весьма недешево, и оба раза хватило дня на три, а потом все возвращалось на круги своя. А он ведь целыми днями, после училища, в гараже, скрюченный в три погибели над своим автомобилем. Я ему говорю: Келли, ну хоть неделю не лезь ты под нее, дай спине отдохнуть.

Он кивает, соглашается и на следующее утро уже снова лежит под днищем, только ботинки торчат. Доктор сказал, что уколами тут больше не поможешь и нужны Лей-лекарства. Курс на всю зиму, если мы не хотим, чтобы это переросло в хроническое недомогание. Мы спросили цену и, честно говоря, тут же переспросили, потому как с первого раза не поверили. Я не жалуюсь, родной, ты не думай, мы справимся, просто до сих пор удивляюсь.

Сижу иногда и вспоминаю, как твой прадедушка делал такие же мази и настойки прямо у нас на кухне, в Алькаде, из трав, которые мы с тобой ему собирали. Пахло на весь дом, помнишь? А теперь за этот запах, оказывается, платят такие деньги, что впору было нам тогда открывать лавку, а не торговать шкурами и моим шитьем.

Но не будем об этом больше.

Этилли растет так, что я не успеваю отпускать подолы на платьях. Пытается говорить чем-то вроде предложений и в основном командует. Кена мне с ней очень помогает. Действительно по-настоящему помогает, но при этом изображает такую взрослую госпожу, что мне иногда приходится выходить из комнаты, чтобы не рассмеяться. Вчера она сообщила мне, что у Этилли «сложный характер, но она над ним работает». Это было уморительно… Но пусть, я не мешаю.

А теперь главная новость! Эрти поступил! В летную академию, в пилоты. Родной, если бы ты видел, как он готовился… Он буквально утонул в учебниках. Мы его все лето видели только затылок над страницами. Я по ночам вставала гасить у него лампу, а он делал вид, что спит, и дожидался, пока я уйду. И ведь поступил, сам, без всякой помощи со стороны Келли. Я знала, что поступит, и все равно ревела, когда пришла бумага, вот такая я у вас логичная женщина.

Одно, скажу тебе по секрету, меня немного смущает. Господин Кралис отчего-то взял манеру над Эрти посмеиваться. Ничего злого вроде, но постоянно, с этакой очень странной, многозначительной улыбочкой. А Эрти, когда думает, что его никто не слышит, цедит ему в спину такие слова, что я стою за углом и решаю, краснеть мне или гордиться пусть и своеобразным, но весьма богатым словарным запасом. Я не влезаю. И Келли говорит не влезать, мол, мужчины сами разберутся. Наверное, они правы, но материнское сердце все равно немного неспокойно.

Мне кажется, что-то такое произошло, о чем знают и Келли, и господин Кралис, и что действует на нервы Эрти, но мне они не рассказывают.

Но это мелочи.

В начале осени у них в академии состоялась церемония принесения присяги на верность Короне и Империи. Вся его летная группа стояла в парадных учебных кителях. Красивых таких, синих с длинными белыми шарфами. Все такие молодые и счастливые…

Каждому пилоту вручили его первые собственные летные очки, а механикам, представь, по ящику для инструментов. Мне сначала показалось, что это как-то глупо, ящик и очки, а потом смотрю, как эти мальчики свои ящики к груди прижимают, и сама стою реву в платок. Эрти там уже нашел себе нового друга. Худенький такой мальчик, тоненький, и до того красивый, что издалека немного на девочку похож. Они теперь везде втроем ходят, вместе с Дугбагом, так что я спокойна, что он не останется снова один, как когда мы только приехали в Дельпас.