«С синих сняли всё до капли. Желтые ожили», — похвасталась вернувшаяся медоноска.

Подарок, между прочим, трогать нельзя, а он по стебельку перебрал его весь. За такое обижаются, и как это делается, она сегодня уже видела. Принцесса развернулась на коньке спиной к гостю, поджала лапки и задрала голову, а через плечо посматривала, только чтобы не пропустить, когда он побежит.

Старик с места не сдвинулся, он даже не глянул ни разу, досаживал вонючий куст и ворчал уже на землю.

Вывод пришлось поправить в то же утро, обижаться стоит только на того, кто в ответ несет цветы, а не выбирает калибр.

Разлепил глаза, а меня деловито волокут по земле за ноги, и работают носильщики до того дружно, будто делают это стабильно пять дней в неделю. В щиколотки вцепились два шмеля, третий держит меня за шиворот, чтобы голова не стучала по кочкам. Над всей процессией гудит конвой из пчеловоинов, на случай, если груз вздумает сбежать.

Дернулся я что было сил, но хватка у них мертвая, это я усвоил еще в улье, когда меня толпой выталкивали к выходу, и вырваться можно разве что ценой лаптей. Даже попробовал договориться, напоминал про полку, которую сам же закрепил для их королевы, и пообещал привезти волос пораньше, а шмели в ответ гнули свое. С пчеловоинами и вовсе договариваться бесполезно, им и без того неудобно лететь в замкнутом пространстве, крылья то и дело цепляются за стенки.

Сверху тянутся бетонные крышки, а ведь это наша сточная канава! Что под спиной хлюпает, лучше не уточнять, а шмелям хоть бы что, шагали себе по дну и сердито ворчали, когда на поворотах меня прикладывало плечом.

Хватался я за всё подряд, за каждый выступ и даже за край крышки, но носильщики терпеливо отцепляли мои пальцы по одному.

Наверху кое-где светятся щели, и в первую же я заорал во весь голос.

— Хорг! Корш! Тележка-а-а!

Улица за щелью стоит пустая, лишь посреди дороги торчит один-единственный гусь и смотрит на меня свысока, причем в прямом смысле. Откуда-то издалека, с вала, долетает перестук и чей-то рев про рукожопов, по ходу вся деревня там, стена нынче важнее любого мастера, даже если его тащат по канализации.

У соседнего двора на летней печке преет брошенный котелок, а в окне сохнет чье-то белье, и ни один хозяин не выглянет посмотреть, кто там орет в канаве, словно такое у нас теперь в порядке вещей.

Наверх меня выдернули прямо внутри пчелиной башни и без всякой передышки потащили наверх. Внутри темно и душно, где-то впереди за кирпичной стеной гудит сердце, а в глубине колодца шевельнулось что-то большое, неторопливо развернулось ко мне, и там…

На этом месте сон и оборвался, а проснулся я на полу, в полутьме, и первые пару вдохов пытался сообразить, отчего в улье так пахнет свиньей.

Одной стороной помещение упирается в частокол, и такое в деревне бывает только у бараков, похожих построек в деревне вроде как не возводили. Спина у меня мокрая, ворот жеваный и в слюнях, а откуда-то сбоку доносится сочный храп.

Тележка раскинулась среди шкур на здоровенной кровати пузом вверх, задние ноги торчат в потолок. Пятак у нее на каждом вдохе свистит, и под ним шевелится мех.

Разобраться, что к чему, труда не составило, от двери по полу тянутся две грязные полосы, пропаханные моими же пятками, а сырость на спине я собрал в туннеле под южными воротами, больше негде, только там вода стоит. Засыпал я, точно помню, под навесом, у свиного бока, а дальше кое-кому, видать, надоело мерзнуть на улице, и меня она забрала с собой, но наверх почему-то не пустила, сгрузила рядом на пол.

Ухватила она меня, ясное дело, за шиворот, и мне можно сказать повезло, бороды я пока не отрастил, а то повторил бы подвиг Больда во всех подробностях.

Барак при этом новенький, и печку в нем, похоже, ни разу не топили, зато кровать сколочена крепко, а шкур поверх навалено в несколько слоев.

Чей это барак, гадать долго не пришлось, хозяйка вон храпит, и лежанка ей ровно по габаритам, можно спать, а можно устраивать утреннюю пробежку. Выходит, выделила деревня гордости экспедиции отдельное жилье, за заслуги, не иначе, и приготовила его заранее, прямо к возвращению. Тут не поспоришь, прицеп туда и обратно тащила она, а под конец еще и с пчелой на крыше, так что такой барак ей не жалко.

Если уж совсем честно, самую малость стало обидно, но так, совсем чуть-чуть. Как бы даже у свиньи теперь свой угол с печкой, а мой собственный дом продувается насквозь, стены у него так и не появились. Но Тележка ни в чем не виновата, это я раз за разом откладываю его на потом, и деревня, надо думать, сделала выводы, кому из нас двоих крыша нужнее.

Шкура с ее бока сползла и свисает до пола, я подоткнул ее обратно, а свинья не просыпаясь хрюкнула и уткнулась пятаком в мех.

Вышел я на улицу, а там только-только начало сереть, соседние бараки еще спят, и по их крышам поблескивает изморозь. Дверь эту надо бы запомнить, а то постучусь как-нибудь по ошибке к свинье, неудобно выйдет.