Я приоткрываю дверь к Пенни, чтобы проверить именинницу, и как только все пальцы на руках и ногах оказываются на месте, а копна светлых волос обнаруживается рассыпанной по подушке, я скидываю туфли и иду на кухню, чтобы приготовить себе чертов ужин.

Хаунд трусит за мной, а я позволяю своим мыслям блуждать. Рид наверняка вешал мне лапшу на уши, верно? Но зачем? Какова конечная цель? Какую ловушку он готовит? Он держал меня в своих когтях и упустил возможность выпить мою душу ради того, чтобы одурачить меня какой-то байкой об элитном колледже для истребителей девиантов? Возможно, Рид какой-то псих, которому нравится долгая, затяжная игра в кошки-мышки перед тем, как нанести смертельный удар. Но игра, которая включает в себя сохранение жизни намеченной жертве? Звучит как натяжка.

Тихое поскуливание Хаунда возвращает мои мысли к насущному делу, ужину, и я осознаю, что открыла все наши шкафы и собрала в миске странное варево из бананов, арахисовой пасты и черствых хлопьев. Такое случается время от времени, охотники неплохо справляются на тактильном автопилоте. Иногда я прихожу в себя, понимая, что рассортировала целый шкаф в «Виндзоре», пока размышляла о лучшем моющем средстве для борьбы с внутренностями монстров.

Я зачерпываю пальцем немного смеси и протягиваю Хаунду. Затем, несмотря на изнеможение, я стою у стойки и съедаю целую миску этого «не пойми чего», снова и снова прокручивая в голове разговор с Ридом. Это не обретает большего смысла, как бы я на это ни смотрела.

Всё еще облизывая ложку в арахисовой пасте, я проскальзываю в ванную и вынимаю кинжалы из ножен. Под струей обжигающей воды с каплей жидкого мыла я тру серебро и наблюдаю, как кровь демона закручивается в сливном отверстии. Проводя пальцем по трещине, я вижу свои светлые глаза и иссиня-черные волосы, отражающиеся в полированном серебре.

У обоих кинжалов есть старинные гарды, украшенные резьбой от эфеса до конца. На одном изображен змей, обвивающийся вокруг навершия, на другом — спящий олененок в высокой траве. Я никогда не спрашивала отца, где он их взял, но в этих гравюрах есть что-то почти библейское. Иногда, когда я держу их в руках, я гадаю, не были ли эти клинки выкованы в том же древнем мире, который разверз преисподнюю. В том же, что породил чистых лимантрийцев и, вместе с ними, нашу родословную эонов, паршивых овец, способных видеть нечестивых девиантов такими, какие они есть.

Но быть увиденным, значит быть познанным. А знать девиантов… чувствовать их под собственной кожей… Есть причина, по которой эонов истребляли. Говорили, что когда их жажду крови девиантов нельзя было утолить, они начинали охотиться на смертных. Иногда мне кажется, что нечестивая тьма внутри меня, этот свирепый голод по убийству, так же первобытна, как и клинки в моих руках.

Всё это время я сражалась с девиантами и собственной болезнью в одиночку. Но если Рид говорил правду…

— Что ты делаешь?

Сонный голос Пенни шокирует меня так сильно, что я едва успеваю сбросить клинки на коврик в душе и накрыть их босой ногой. Боль пронзает свод стопы, один из них порезал мне кожу.

— Просто мою эту ложку, — хриплю я, заставляя глаза не слезиться. — Кухонная раковина барахлит.

Волосы Пенни торчат в разные стороны, тушь размазана по её милому лицу.

— Клянусь, это было похоже на маленький меч.

Я смеюсь слишком громко, указывая на неё ложкой с арахисовой пастой.

— Ты всё еще пьяна. А ну-ка марш в постель!

— Я не смыла макияж, — говорит она, её глаза закрываются, она прислоняется к дверному косяку.

Мой взгляд падает на вытянутую ногу, под которой спрятаны кинжалы. Кровь пропитывает коврик в ванной.

— Кому нужны ресницы? Сначала сон, — говорю я ей. — Макияж смоешь завтра.

Пенни кивает, будто это имеет смысл, и плетется обратно в постель. Я с силой выдыхаю.

Убедившись, что она снова в своей комнате, я поднимаю ногу и осматриваю повреждение. Это скверный порез, но ничего такого, что я не смогла бы заклеить пластырем и о чем не могла бы побеспокоиться завтра. Сделав это, я вытираю кровь, снова ополаскиваю кинжалы и пробираюсь в свою спальню, отчаянно нуждаясь в сне.

Моя комната крошечная. В неё едва помещается одна двуспальная кровать без каркаса, основания или изголовья, просто матрас с простынями, я полагаю, и комод, который мы с Пенни купили на базаре в Вавилоне, открытом рынке, который разворачивается в нашем районе каждое воскресенье. Здесь также висит гирлянда из тусклых, светящихся лампочек, которая успокаивает мои чувства охотника. Я завесила стены слишком большим количеством черно-белых фотографий, некоторые из них сделала я сама, некоторые просто люблю. Энни Лейбовиц, Ансель Адамс, Роберт Мэпплторп.

Коробка с вещами моего отца, которую люди моей матери подбросили этим утром, стоит перед кроватью. Тот факт, что она может выкинуть все напоминания о нем из своего дома… Неуважение к памяти моего отца, самого теплого и любящего человека, которого я когда-либо встречала, снова наполняет меня яростью, граничащей с взрывом. Ярость эона.

Чтобы успокоиться, я использую свой целый кинжал, тот, что со змеем, чтобы вскрыть картон. Я достаю отцовскую клюшку для лакросса и вешаю её на стену напротив моих фотографий, затем расставляю по комнате несколько рамок с нашими общими снимками.