Ещё через день возле таберны появились ликторы, а дюжие рабы опустили на землю роскошную лектику и из неё вышел бородатый мужчина лет немногим за тридцать, в тоге. Сопровождал его опять Квинт Марций Турбон.

Они направились к хозяину. Проходя через зал, бородатый скользнул взглядом по лицу вышибалы и Збелу показалось, что будто римлянин как-то замедлился. Споткнулся.

Узнал? Вот Збел его точно узнал. Навсегда, похоже, лицо это в память врезано…

«Рядом с аквилифером по-прежнему находился Адриан. Вся кровь от его лица отхлынула, зубы сжаты, губы побелели. На скулах играли желваки. Но он не спешил ехать в тыл. Знал — об этом станет известно Августу. Публий Элий не отдавал никаких команд. Просто смотрел, как даки прорубаются к Орлу и к нему. Всё ближе…»

Дардиолай сжал зубы.

Пропретор и примипил пробыли у Тектомара недолго, а когда покидали «Бобра», Адриан более не взглянул на вышибалу. Лицо Публия Элия не выражало никаких чувств.

Тектомар вышел, утирая пот со лба.

— Какие люди тут захаживают, — процедил Дардиолай, — самолично. Могли бы повелеть к их высокому порогу прибежать.

— И прибежал бы, — буркнул Тектомар, — даже и хвостом бы вилял. Тут такое дело, что как-бы со свету не сжили. Те или эти. Мы-то люди маленькие.

— Они-то поделились чем-нибудь?

Тектомар покачал головой.

Другой поделился. Накануне явления Язадага пришёл в «Бобра» центурион Тициан и подкинул свежую сплетню, будто следствие Турбона зашло в тупик. Никого из приходивших к Тектомару вымогателей не нашли, никаких явных связей с прокуратором не установлено. Но уже несколько дней в Аквинке стало очень тихо. И даже кошельки на рынке у зевак не режут.

В общем, всё улеглось. Никаких неприятных происшествий более не случалось.

— Что дальше собираетесь делать? — спросил Язадаг.

— Как только Фидан совсем поправится, домой поедем. Хотелось бы весной вернуться, — ответил ему Дардиолай.

— К Сусагу? — переспросил Язадаг.

— Да, не среди урумов же нам жить. Моего дома больше нет, никого не осталось. Значит, моя родня — это родня моей жены. Надеюсь, царь нас не прогонит, — грустно пошутил Дардиолай.

— Да ну, конечно, примет.

Дардиолай видел, что Язадаг мнётся, что-то ещё хочет сказать, да решиться не может. Збел спросил прямо:

— Ты с нами поедешь?

— Нет, — твёрдо ответил сармат.

Збел приподнял бровь.

— А как же твоя…

— Увидишь её — скажи, что нет меня более. Сгинул. И ты это лично видел. Пусть не ждёт.

Дардиолай прикусил губу, покачал головой.

— Да как же так…

— Вот так, Варка… Никуда я отсюда уже не уеду. И прошу тебя, всеми богами заклинаю, не вспоминай при Пинне, будто есть у меня жена. А про Фидан говори, что она — моя сестра. Двоюродная.

Дардиолай положил руку ему на плечо.

— Ох, заврёшься ты, Язадаг.

Он не сказал, что и сам соврал. Не собирался Дардиолай к Сусагу. Ибо помнил о другом деле и оно, заброшенное, столь важное для отца, жгло теперь хуже калёного железа его память и совесть.

— Она самая красивая… — прошептал сармат, глядя в сторону.

А Збел догадался, что сказано это было уже не про «двоюродную сестру».

* * *

К ночи глаза уже толком ничего не видели, но даже отложив резец, Деян придирчиво продолжал вертеть фигурку, отыскивая изъяны.

Ныне и не представить, что несколько дней назад эта прекрасная обнажённая огненная богиня была рыжим матовым камнем. Самым большим из всего запаса.

В тусклом огоньке масляной лампы камень переливался — от светлого мёда в округлостях груди и бёдер, до граната в глубоких тенях. Под левой грудью, там, где сердце, таился крошечный пузырёк, инклюз.

Ноги лишь намечены, от середины бёдер они пока слиты воедино, и будто древесной корой покрыты неровностями камня. А выше — круглые ягодицы, способные свести с ума любого мужчину, плоский живот, груди полные, тяжёлые, как спелые плоды. В них не было эллинской утончённости, лишь зрелая сила.

Руки прижаты к телу, ладони лежат на бёдрах. И вся золотистая фигура сотворена не для услады взора богача, но для торжества жизни.

А лицо… Обрамлённое густой гривой волос, разметавшихся по плечам, оно стало настоящим вызовом мастеру. Изображено в тончайших линиях. Женщина была совсем непохожа на эллинских Афродит, что стыдливо опускают взор. Нет, она смотрела прямо, гордо.

Деян никогда не слышал о Пигмалионе и Галатее, но сейчас ничего так не жаждал, как той колдовской силы, что способна вдохнуть жизнь в солнечный камень.