Вот только… Очень уж походили откровения сурового легата на речи Ретемера. И вот это по-настоящему пугало.

Ликантропы?

Калвентий наведался к Ретемеру ещё раз. Тот шёл на поправку, уже мог ходить, хотя хромал. Бывший иринарх (он пока не готов был с этим смириться) расспросил гладиатора снова. На этот раз куда въедливее. Поскрипел зубами. Он решительно не мог понять, как такое возможно — весь город помнит одно, но кое-кто совсем другое. При этом обратил внимание на то, что это самое «другое» помнят те, кто сразу после бойни в театре отбыли из города.

В памяти Калвентия резня на улицы выплеснулась из театра. Он не ожидал, что случилось это на следующий день. Однако, обдумывая слова хатта и опрашивая других людей бывший иринарх вдруг осознал, что известное всем в Филиппах сожжение дома саги произошло всё-таки за восемь дней до сентябрьских календ. А Вулканалии праздновались за девять. И на это никто в городе не обратил внимания.

Калвентий добросовестно притащил Ретемера к легату. Тот, опросив хатта, отстранённого стража порядка поблагодарил. Но в должности не восстановил. Хорошо хоть, что не стал запрещать проведение собственного дознания.

Ретемер был ошарашен «беспамятством» Калвентия не меньше самого иринарха. Несколько успокаивало гладиатора то, что он явно не сошёл с ума. И его нынешние хозяева, возможно временные, и рабы Помпония и пришедший в себя Ферокс, во многом разделяли воспоминания Ретемера, и он сообразил, что ложная память поразила лишь тех, кто после бойни в театре оказался в городе.

Ферокс был ещё очень слаб, и его дознаватели пока не трогали. Ретемер отдувался за двоих. Он уже устал пересказывать одно и то же, то иринарху, то легату. Раздражался твердолобым недоверием одного и холодел под непроницаемым взглядом другого. Фруги начал дознание с посула прокатить на «лошадке» за ложь. Пытку всё же не применили. Пока. Ягодицы Ретемер расслабил, но обратно в школу плёлся под конвоем пары дюжих молодцев в полном смятении чувств.

И тут он увидел его. Проклятого варвара, который сбежал после схватки у пещеры. Столкнулись они у самых Неапольских ворот. Варвар-ликантроп, как ни в чём не бывало направлялся в город в сопровождении парня, в котором Ретемер узнал… Актеона… Того самого, что устроил бойню в театре, превратившись в косматую тварь. Сразу заныла нога. Ретемер споткнулся, остановился, широко распахнув глаза от удивления и, чего уж там, настоящего ужаса. Попятился. И получил палкой в спину от провожатого.

— Чего встал? Шагай, давай!

Хатту показалось, будто варвар постарше узнал его, скользнув взглядом. Но не сказал ни слова.

Разошлись. Оборотни в город. Ретемер, потерявший дар речи, из города. Пройдя шагов двадцать, от потрясения спотыкаясь на каждом, он повернулся к своим провожатым.

— Мне, это самое… Назад, к иринарху надо. Срочно!

* * *

Воспитательная процедура прошла не совсем так, как рассчитывал Ятрак. Хотя он вырубил щенка с одного удара, повозиться пришлось позже, когда тот очухался и явил немалую прыть.

Щенок оказался совсем диким, чрезвычайно злым и упрямым. Ятраку пришлось побить его снова, потом воззвать к братской крови, опять надавать тумаков.

Последнее выяснение отношений состоялось для обоих уже в человеческом облике. На рассвете.

Очнувшись после очередного избиения, Бергей обнаружил себя голым. Его грязная и драная туника валялась где-то в лесу, он ни за что бы не вспомнил, где расстался с ней, когда по всему телу полезли серые волосы. Наверное, вообще разорвал.

А Ятрак был уже одет. Сидел напротив на корточках.

— Что же ты, парень, волком на меня смотришь? — спросил он насмешливо, — мы же с тобой одной крови.

Бергей напрягся, подобрался и глухо зарычал, всем своим видом показывая, что ночным битьём не сломлен и готов продолжать.

— Говорить, значит, не желаешь? И в кого ты такой упрямый? В деда что ли?

Дедов своих, ни по отцу, ни по матери, Бергей не знал. Дед по отцу, коего, как он предположил, помянул Ятрак, умер задолго до его рождения. А деда по матери, Зейпирона, родня старалась не вспоминать. Бергей за всю свою жизнь даже имя-то его слышал всего раз. Где он, что с ним, ведать не ведал. Вот и сейчас про него не подумал.

Но какого бы деда ни упомянул Ятрак, тон его парню не понравился, и он оскалился. Совсем не по-людски. Шкура-то исчезла, но звериная суть её не отпускала.

Ятрак поднялся на ноги, вздохнул. Смотрел он теперь как-то со странной смесью досады и смирения. Дескать: «Я сделал всё, что мог».

Он поднёс руки к пряжке своего наборного пояса, весьма недешёвого. Поверх него был повязан непримечательный витой кожаный шнурок. Ятрак распустил узелок, взмахнул шнурком, будто плетью и захлестнул шею Бергея. На конце тонкого ремешка обнаружился свинцовый грузик. Получившаяся удавка мигом затянулась.