Шрифт:
— Я не продам тебя… — прошептал мастер еле слышно.
Он понимал, что это очень глупо и расточительно. Самый крупный камень, тончайшая работа. Цена ему не меньше пятисот денариев. А то и больше. В Риме бы стоил в десять раз дороже.
Но разве можно продать её?
— Мглена… — прошептал Деян.
Он обернулся. Дардиолай и Фидан спали. Збел всей своей могучей фигурой умудрился разместиться на краешке кровати, отдав большую её часть жене.
Деян вновь посмотрел на фигуру богини. Медленно коснулся её лицом своего лба.
— Мглена…
Потом аккуратно завернул в тряпицу. Потушил фитилёк масляной лампы и неловко переполз со стула на свою кровать.
Она скрипнула, но спящие не проснулись.
Деян залез под одеяло и закрыл глаза.
Перед его взором долго танцевали едва различимые цветные круги. Им суждено очень скоро погаснуть, затянув его в чёрное беспамятство, почти всегда без сновидений.
Не в этот раз.
Он увидел, как мятущееся пламя лампы, казалось бы, только что им потушенное, растёт вверх, раздаётся в стороны, превращаясь в огромный костёр, горящий на берегу реки, в окружении стройных сосен.
Серебряная луна в небе.
Колдовская ночь.
Я тебя забывала на песке у огня.
Под стремительный танец безликих богов.
Двадцать тысяч шагов, от тебя до меня
Чтоб согреть твои руки дыханьем снегов.
Он видел мятущиеся тени, переливы голосов, смех. Тени двигались. Рыжие отсветы выхватывали из тьмы обнажённые тела мужчин и женщин.
Он кружились вокруг костра, бежали к реке. Они пели.
Были сосны и мох, и русалочий смех.
Я просила совет у молчащей воды.
Восковые фигурки, иголки и мех,
Только кто-то запутал и спрятал следы…
Он уже слышал эту песню. Тогда, в ночь возвращения Варки. Её пела Фидан, кружась в кольце ревущего пламени. Но теперь голос принадлежал не ей.
Запах ночи и мёда и тысячи трав.
Кровь хлестала по жилам, как кипящий свинец.
Пили шорох шагов золотые ветра
И топили реальность в весёлом вине…
Он шёл на голос, а она ждала его, обнимая вековую ель. Мглена. Навечно в его памяти. Гордая, неприступная, в вышитом платье, в сарматских красных сапожках, целого быка стоящих.
Теперь на ней не было ни платья, ни сапожек.
Обнажённая, прекрасная.
«Была она дивно хороша, вот глядел на неё и сердце радовалось. Сколько лет прошло, а глаза закрою и вижу её перед собой».
Она не замечала его, там в яви, в далёком прошлом. Но не теперь. Не здесь.
— Мглена…
Она поманила его к себе. Её лицо обрамляли две длинных седых пряди в чёрных волосах. Многих юношей они отпугивали от Мглены-ведуньи, но не его.
— Деян…
Он приблизился. Протянул руку, боясь, что это морок и он сейчас развеется, вернув его в тесную комнатку, на скрипучую кровать, из тёплой летней ночи в промозглую осень, к корявому костылю и тяжким думам, к разрушенным мечтам.
Но женщина никуда не делась.
— Иди ко мне…
Наши тени сплетались на белом песке
Наши руки ловили лохмотья костра
Полукружье луны, как дыра на виске
И горячие губы уже не игра…
Анна Воробьёва, «Купальская ночь».
— Ты останешься со мной?
Кто из них это сказал? Разве важно?
— Да! Только с тобой! Навсегда! Навечно!
Торжествующий смех. Чей?
Наши тени сплетались на белом песке…
Деян не видел, как отчаянно, будто снова в горячке, металась на постели Фидан. Как испуганно смотрел на неё Дардиолай, не зная, что предпринять.
Деян спал и видел самый сладкий из снов.
Глава XV
Судный день
Филиппы
Поздним вечером в канун сентябрьских нон, на белой гарцующей лошади с кроваво-красной попоной, пройдя под аркой Кренидских ворот, въехал в Филиппы легат-пропретор Тиберий Юлий Фруги.