И там насиловали их. Втроем, по очереди и по одному. Порой могли передавать… Ардан хотел бы закрыть глаза, но не мог… могли передавать друг другу эльфиек часами, а когда те переставали сопротивляться, били уже просто так, для куража, кулаками и сапогами, ломая тонкие эльфийские кости с тем сухим треском, который Ставич хранил в памяти с неменьшим удовольствием, чем сошедшиеся графы. Собственно одна у него такая и имелась.

Графа.

Для эльфиек.

Тех, что выживали, вывозили обратно в предрассветной темноте и выбрасывали у канав, потому что нелюдь никуда не пойдет жаловаться. Тех, кому везло меньше или… больше… закапывали в лесу за домиком. У Ставича в голове было место и для них, до боли напоминающее графу под грифом «списано».

Но они неизменно забирали с собой трофей. Старший придумал это еще юнцом, а отец умилился и одобрил. Вот складной нож, затем одно, единственное короткое движение, и заостренное, с хрящевым «клыком» на конце ухо ложилось в жестянку из-под леденцов.

К зиме жестянка неизменно наполнялась. Юный Ставич пересчитывал их едва не кропотливее квартальных итогов, радуясь тому, что цифра из года в год росла.

Ардан-наблюдатель пытался отвернуться, но… не мог.

Он видел это чужими глазами, изнутри, и оттого во сто крат хуже. Потому как в памяти Ставича, среди всех его цифр, вычислений и «достижений», не нашлось места и капли стыда или сострадания. Только несмолкающая охотничья радость.

Он искренне любовался сыновьями и тем, какими крепкими, ловкими они выросли.

Это ведь просто традиция, ничего такого. Так делал его отец, и отец его отца и отец его…

Ардан бы хотел убежать, но не мог.

Там, на севере, в те времена, когда после восстания Темного Лорда резервации Первородных являлись чем-то вроде живой мишени, никто ни за одну из пострадавших не спросил бы. Скорее даже наоборот…

Так ведь было заведено. Так ведь было можно.

Спорт, говорил себе Ставич. Старый, обычный, выстраданный кровавой историей Галесса и Эктасса, мужской спорт, несущий возмездие за Мучениц и все страдания людей под гнетом, а затем и за кровавые преступления Арора и Темного Лорда. Что-то вроде псовой охоты, только дичь поумнее и построптивее и от того только интереснее. Да и вкуснее…

'— У меня не было отца, мальчик… Ты с юга… ты не знаешь, как живут в резервациях… Мою мать выкрали охотники за головами. Отдали заказчикам. Тем, кто хотел…тем, кто хотел попробовать на вкус эльфа. Их было больше дюжины. И в тот вечер моя мать побывала в руках каждого из них. Так что я не знаю, кто мой отец. А мать… она сошла с ума и, когда я родился, то сама лишила себя жизни. Но я ее не виню. Когда я был рабом Армондского варвара, то часто думал о том же. Чтобы тоже отправиться на тропы Спящих Духов.

…

— Мое полное имя, мальчик, Анаалеалэ Анаанала… Пусть его помнят. Пусть, когда наступит Время Великих Песен, оно тоже прозвучит.

…

— Долг и честь. '

Тогда, впервые возвращаясь из Шамтура, Ардан сказал себе, что сейчас все иначе. Сейчас резервации живут достойной, сытой, вполне себе приличной жизнью. И это так и было. Действительно было… так же, как в Империи все еще оставались осколки прошлого, занозами вонзавшиеся в тело страны.

Лица девочек, одно за другим, мелькали в чужой памяти. Все молодые… такие молодые… как могут быть молоды лишь эльфы, которым суждено веками бродить по тропам, меряя свой возраст тем, как меняется карта звездного неба. Одна из них, темноволосая, с фиолетовыми без белка глазами, на долю мгновения так напомнила Арду одну знакомую эльфийку, что ему пришлось силой удержать себя внутри погружения, а не вырваться наружу из этой круговерти чужой боли и отчаянья.

Они звали на помощь.

Каждая.

Они молили о пощаде.

Каждая.

Они просили их убить.

Каждая.

Он не хотел смотреть, но смотрел. Не своей волей, а чужой памятью, разворачивавшейся перед ним без всякого спроса, готов он или нет. И самым страшным было даже не то, что происходило с девочками. Самым страшным оказалась та легкость, та домашняя, будничная обстоятельность, с какой Ставич все это вспоминал. Так вспоминают рыбалку. Так вспоминают, как ходили на прогулку.

Ардан видел все это глазами Ставича и не мог ни моргнуть, ни отвернуться. Видел войлок на стенах, потемневший от старых брызг. Видел очередную заполненную жестянку из-под леденцов. Видел лицо девочки, темноволосой, с фиолетовыми глазами, в тот момент, когда старший сын брался за нож, и видел, что она уже не кричала. У нее просто не осталось на это сил.

Для Ставича же они не были ни девочками, ни женщинами, ни даже живыми. «Нелюди». Слово покоилось в его разуме удобной печатью, снимавшей все вопросы разом. Нелюдь не человек. С нелюдем нельзя изменить, согрешить, преступить. Нелюдь это дичь, а дичь для того и создана.

Была и Марта.

Марта знала.

Всегда знала.

Ардан наткнулся на это почти случайно и даже не сразу поверил. Жена знала обо всем и не видела в этом ни измены, ни чего либо страшного или греховного, причем по той же самой причине. Разве изменяет муж, который съездил на охоту?