В памяти Ставича Марта застирывала в тазу чужую кровь с рубашек мужа и сыновей. Так деловито, как застирывают винные пятна после праздника, и ворчала не на то, что кровь, а на то, что въелась и плохо отходит.

Однажды в кармане у младшего, которому тогда едва исполнилось четырнадцать, она нашла забытое, не донесенное до жестянки ухо, и выбросила его в помойное ведро с тем же движением, каким выбрасывают рыбьи потроха. Еще и отчитала сына за неряшливость.

Обычная хозяйственная досада.

Обычный семейный вечер.

И, на следующий день, неизменный визит в церковь Светлоликого, потому как чета Ставичей считала себя верующими.

В памяти Ставича эта картина хранилась под грифом уюта: лампа, таз, жена хлопочет, сыновья вернулись живые и довольные, за окном солнышко. Идиллия. Настоящая, прочувствованная, любовно сбереженная идиллия, и от этого Арду хотелось выть не хуже женщины, что лежала сейчас связанной на дорогом паркете в Новом Городе.

Ард держал ладонь на потном лбу человека и чувствовал, как к горлу подкатывает то, чему в приличном обществе не находится места. Ему хотелось исчезнуть. Хотелось, чтобы это оказалось чужой выдумкой, наветом, ошибкой. Но сердце Ставича билось все так же ровно, а память прокручивала бесчисленное множество омерзительных сцен.

Все было правдой. Каждое слово, каждое лицо, каждая застиранная рубашка.

Ардан стиснул зубы и, через силу, направился еще глубже. Туда, где пахло страхом.

Настоящий, липкий, впервые за всю благополучную жизнь Ставича по-настоящему испугавший его страх. Причем связан он был с одним-единственным лицом.

Следователь корпуса Стражей.

Немолодой, упрямый, с цепким, нехорошим взглядом человека, который что-то нащупал и уже не отпустит. В памяти Ставича он возникал внезапно. Мерцал то тут, то там. На пороге мануфактуры, у дома, в кофейне напротив конторы. Задавал вопросы. Улыбался как-то слишком уж нехорошо. И с каждым разом задавал все более и более опасные вопросы.

Ардан видел, как поднималась в Ставиче паника. Не раскаяние, нет, ни на йоту раскаяния. Только ужас разоблачения. Практически животный, и до отвращения шкурный.

Сыновья предлагали самое простое решение проблемы. Убить следователя, и дело с концом. Сколько их уже, этих следователей, похоронили на севере.

Но Метрополия ведь не север… Да и Ставич был бухгалтером, а не убийцей. Так он, несмотря на все, что сотворил, продолжал думать даже в тот момент, когда Ардан брел по его памяти.

Ставич мыслил иначе. Не «убить», а «решить вопрос». Найти, кому заплатить, и переложить грязное дело на чужие плечи.

И тут, как по заказу, подвернулся нужный человек.

В памяти Ставича это выглядело и ощущалось несказанной удачей. Просто знакомый одного знакомого, кто-то с севера, земляк, обмолвился вполголоса, что бывают такие связи, которые улаживают подобные проблемы тихо и наверняка.

Свел.

Представил.

И вот уже напротив Ставича в неприметной кофейне сидит неприметный человек, читает газету, почти не глядя на собеседника, и говорит ровным, ничего не выражающим голосом. Ардан мгновенно узнал этот типаж, хотя лица в чужой памяти толком не запечатлелось.

Сделку заключили весьма быстро. Нарихман избавят Ставича от следователя со всеми его бумагами. Ставич за это добудет им кое-что со своей мануфактуры. Тот самый механизм из сейфа.

Ставич согласился с явным облегчением. Спящие Духи, он даже не торговался.

А потом Нарихман показали ему, за что именно тот заплатил. Показали нарочно, чтобы понимал цену и не вздумал забыть, кому теперь должен.

Ардан стиснул хватку сильнее, чем следовало, и память Ставича впервые хрустнула. Образы задвоились, поплыли, даты посыпались, как штукатурка с потолка, и человек на стуле там, в далекой яви, глухо, протяжно застонал. Но выпускать было поздно. Ардан уже смотрел на то, что показали Ставичу.

Семья следователя. Жена. Четверо детей, двое из которых младше сыновей Ставича, совсем еще подростки. Их не убили сразу. Долгое время держали в подвале с земляным полом. Ставичу показали этот подвал; привели, как заказчика, чтобы тот принял работу. Жену следователя посадили на такой же стул, какой стоял сейчас посреди гостиной, и человек Нарихман, все тот же безликий, в аккуратных нарукавниках, чтобы не запачкать манжеты, методично отрезал ей пальцы. По одному, садовым секатором, с тем же коротким хрустом, с каким срезают сухие ветки, и после каждого прижигал культю раскаленной ложкой, чтобы она не истекла кровью раньше времени.

Потому что она была нужна живой.

Потому что она кричала так, что у Ставича заложило уши.

Потому что уже скоро перестала кричать и только выла, ровно, на одной ноте, как собака на цепи. А детей держали в углу, лицом к ней, и не давали закрыть глаза.

Следователь стоял рядом, на коленях. Его заставляли смотреть, и он смотрел. Не мог не смотреть. Не мог закрыть глаза. Потому что было нечем. Ему отрезали веки.

Следователь сделал все, о чем его попросили. Закрыл дело, уничтожил улики, своими руками расчистил Ставичу дорогу.