Ардан не был уверен, что вытащит всю информацию и оставит господина Ставича прежним. Скорее наоборот, был почти уверен, что не оставит.

Вот только отказаться означало провалить легенду. Что, в теории, означало пять трупов на этой клеенке вместо одного изможденного бухгалтера, причем его собственный имел все шансы оказаться там первым.

Он успел бы, может быть, свалить одного из мутантов, прежде чем имплант Дагдага нейтрализует… другой имплант Дагдага, но второй достал бы его саблей раньше, чем он сплетет вторую печать. И все потому, что здание, как и положено, окружал стационарный щит, нивелирующий любые военные заклинания выше одного Красного луча. А даже если бы и не достал, если бы Ардан каким-то чудом вырвался, то вся операция пошла бы крахом. Что немедленно, в самой неприятной форме, стало бы известно Пижону.

Ардан мог сомневаться в чем угодно, но только не в том, что Артур Бельский разменивался на пустые угрозы…

Ардан, опираясь на посох, медленно, чтобы движение не выдало ничего лишнего, подошел к стулу и положил ладонь на потный, разбитый лоб господина Ставича. Он чуть приподнял голову несчастного и заглянул тому в измученные глаза.

Впервые за все время их знакомства оба напарника замолчали.

Мир вокруг Арда качнулся и утек, как вода в воронку.

Сначала была темнота, теплая и вязкая, а потом та проросла чужими образами, и Ардан оказался внутри Гунара Ставича. Где-то далеко за его глазами, в недрах его памяти, оставаясь при этом сторонним и незваным гостем.

Верхний слой встретил его скучными, как отчет за квартал, образами. Собственно ими, отчетами, те и являлись. Колонки цифр, аккуратный почерк, запах чернил и бумажной пыли. Кабинет с видом на сборочный цех. Ощущение гордости за ровные столбцы, за сведенный баланс, и за то, что за двадцать три года ни одной ошибки, ни одной.

Затем Ард скользнул куда-то в северное детство. Равнины и просторы, трава по пояс, отцовский дом, запах смолы и соленой рыбы. Свадьба с… Мартой? Да… с Мартой. Рождение сыновей. Повышение. Наградные часы… Тяжелые, приятные в ладони, с гравировкой на крышке.

В памяти, ровными столбцами, сами собой складывались цифры. Ставич любил их той спокойной, глубокой любовью, какой иные любят детей. Цифры никогда не лгали, ни разу не подводили, и ни единой секунды не смотрели на него с укором. Цифры всегда, если не ошибаться, подчинялись его воле.

А Ставич не ошибался.

Хорошая жизнь. Спокойная и тихая.

За двадцать три года ни одной помарки в отчетах. Ставич гордился этим едва ли не больше, чем собственными детьми. Аккуратность в какой-то момент стала его религией, порядок — обликом Светлоликого, и в этом выстраданном порядке для всего находились свой столбик и своя графа.

Ардан скользил по этой математически выверенной жизни и, сродни охотнику на тропах, искал точку, где в нее вошел Нарихман. Ту прореху, сквозь которую в пусть и немного неуютную, но добропорядочную жизнь забрались представители преступной организации.

Долг?

Шантаж?

Слабость?

Обычно нечто подобное несложно найти. Точка, выбивающаяся из общего русла чужой жизни, она темнеет в памяти, как пятно сырости на потолке. Здесь же Ард ничего подобного не находил. Благополучный человек. Дом, семья, и неизменно сведенный баланс.

Кто-то такой явно пригодился бы Аркару в «Брюсе».

Ардан выдохнул и усилил напор своей воли, стараясь не сильно трепать попытки подсознания защититься от чужого вторжения. Он не хотел причинять вред господину Ставичу и…

И правильная жизнь перевернулась вверх дном.

То, что открылось под ее ширмой, действительно не темнело пятном, потому что для самого Ставича оно вовсе не являлось чем-то неправильным или постыдным.

Нет, вовсе нет.

Оно лежало в его памяти на почетном месте, светлое и теплое, рядом с наградными часами и рождением сыновей.

Азарт.

Мужское дело.

Отцовская гордость.

Они выезжали неизменно втроем. Отец и двое сыновей. Не каждую неделю, конечно, скорее по случаю, или по настроению. «На сезон», как Ставич про себя это называл, и в его аккуратной бухгалтерской голове у этих выездов имелись свои даты, отмеченные так же тщательно, как квартальные отчеты.

Они искали эльфиек.

Тех, что помоложе, еще не получивших документы… Обязательно потоньше, неизменно с кукольными лицами и длинными ушами. Выслеживали едва ли не у прачечных, где нанимали юных Первородных за гроши, у ночлежек на краю Квартала Первородных, на пустых дорогах между окрестными городками-спутниками столицы. Спокойно подъезжали поближе.

Старший выходил первым. Почему? Да просто потому что улыбался радушнее всех. И потому что выглядел безобидно. С такими большими, теплыми глазами.

— Девушка, вам помочь? Такой час, а вы совсем одна.

Потом мешок на голову, удар кулаком в живот, чтобы не кричала, и веревка.

Они увозили их куда-то на речной лодке по притокам Ньювы. Затем вытаскивали и грузили в старенький, побитый грузовичок. Везли куда-то в охотничий домик на краю Царского леса. Там, где стены были обиты войлоком, чтобы не слышали с дороги.