Статский задумался над данной логикой и, кажется, слегка в ней увяз.

Они прошли сквозь вращающиеся двери, и вестибюль проглотил спор вместе с уличным шумом. Мрамор под ногами, латунь перил, люстра размером с извозчичью пролетку — все, как и всегда в Новом Городе. Лифтер в ливрее с поклоном отворил решетку кабины, Статский небрежно бросил номер этажа, и лифт, дрогнув, пополз вверх.

Ловсли вновь повел носом, будто принюхиваясь к самой кабине. Лифтер же смотрел строго перед собой, в одну точку на латунной решетке, всем видом демонстрируя, что ничего не слышит.

— Дорогим кабинам, между прочим, тоже полагается пахнуть дороже, — сообщил Степан в пространство. — А пахнет, как в любой высотке. Машинным маслом и чьими-то слишком терпкими духами.

Ардан же изо всех моральных сил старался не показывать, что ему казалось вот-вот и стены сомкнутся вокруг него удушающими объятьями.

— Потому что лифт, Степан, это не часы, — назидательно отозвался Джейкоб. — Этой громыхающей коробке, по сути, все равно, кого возить, богатого или бедного, вверх или вниз. За это я лифты и уважаю.

— И все-таки, — не унимался Ловсли. — если, по-твоему, любой дорогой бренд это обдираловка, то какого рожна ты сам носишь золотые?

Статский помолчал, глядя на ползущие мимо цифры этажей.

— Да демон его знает, — сказал он наконец. — Может, стащил в той же перестрелке. Уже и не вспомню. Ну и выглядят симпатично.

Ловсли хмыкнул, явно удовлетворенный, а Ардан продолжал считать собственные вздохи, концентрируясь лишь на них одних.

Наконец лифт остановился и решетка разъехалась. Перед ними вытянулся устланный ковровой дорожкой коридор с рядом одинаковых дубовых дверей, а по ушам пыльным мешком врезала тишина дорогого дома, где соседи не слышат соседей даже за деньги.

— Тихо тут у них, — заметил Ловсли, оглядывая пустой коридор. — Люблю дорогие дома. В дешевых вечно кто-нибудь орет за стеной, ребенок или пьяный маргинал.

— В дорогих тоже орут, — возразил Статский. — Просто стены толще. За это, кстати, и платят. Не за мрамор в вестибюле, а за то, чтобы никто не услышал, как ты орешь.

— Мрачно ты на вещи смотришь.

— Зато реалистично.

У предпоследней двери Статский остановился и постучал с неким явно легко угадываемым ритмом.

Открыл им третий, с лицом, спрятанным в тени широкополой шляпы. Он молча посторонился, пропустил троицу и так же молча канул куда-то в глубину коридора, только скрипнули петли двери, ведущей на пожарную лестницу. Ардан успел запомнить лишь странный, лавандовый запах и, кажется, немного квадратные уши.

В гостиной же, на дорогом наборном паркете, лежали четверо.

Отец семейства, грузный мужчина лет пятидесяти, с заплывшим до сливовой черноты глазом и бровью, рассеченной до кости, так что из-под запекшейся корки белело. Пальцы его правой руки, стянутой за спиной с левой, торчали под углами, не рассчитанными природой.

Женщина рядом, седеющая, в разорванном по плечу платье, с лицом, распухшим в один сплошной кровоподтек; нижняя губа у нее висела лопнувшим лоскутом, и при каждом вдохе на подбородок стекала розовая, пузырящаяся слюна.

И двое молодых мужчин. Крепких, широкоплечих, сейчас скрученных в неудобные узлы и оттого похожих на выброшенных на берег рыб. У старшего вместо передних зубов темнела рваная дыра, у младшего по голому предплечью, от локтя к запястью, шли ровной строчкой круглые, обугленные по краям отметины. Ардан не сразу понял, а поняв, посмотрел на портсигар в руке Статского…

Все четверо лежали в подсохшей крови, в собственной моче, изможденные до серости, будто их держали так уже сутки. От них тянуло страхом, потом и приторным медным ароматом крови, застоявшейся в теплой комнате.

Женщина, увидев новых людей, зашевелилась и начала быстро, безнадежно шептать. Не слова даже, скорее какие-то обломки слов.

Что-то вроде… «Пожалуйста. Дети. Пожалуйста», но, может быть, так лишь казалось.

Ардан ощутил, как внутри поднимается холодная, тошнотворная оторопь. Четыре сердца колотились вразнобой, все на пределе, а сердце женщины частило так, что, казалось, вот-вот сорвется и замрет. Пальцы сами сжались на чехле посоха, клык прикусил изнутри губу. Он заставил лицо остаться лицом Алвааилила, эльфа-фанатика, для которого корчащиеся на полу — всего лишь отпрыски человеческого рода, и оттого зрелище скорее скучное, может даже немного приятное, чем страшное.

Получилось, кажется, скверно. Но напарникам, хвала Спящим Духам, в этот момент было не до его лица.

— Вот именно об этом я и говорю, — Статский переступил через ноги младшего сына, даже не глянув вниз. — Единственное преимущество, которое есть у дорогих часов, так это пожизненная гарантия. Красиво же звучит, а?

— Звучит, — согласился Ловсли, обходя лежащих по дуге.

— А пожизненная это у нас сколько, Степан?

Ловсли остановился. Посмотрел сверху вниз на человека с заплывшим глазом. Потом обратно на напарника.