Но Нарихман все равно убили и его, и жену, и детей. Всех. Следователя — последним, чтобы тот… чтобы тот… видел фирменный прием Нарихман с их клятыми ножами и глазами жертв. Их ублюдочный символ того, что никому, на кого обратили свой взор Нарихман, уже больше никогда не увидеть ничего другого, кроме собственных убийц.

Ардан начал задыхаться. Ему, в недрах чужой памяти, не хватало воздуха.

Нарихман сработали чисто, и в подвале с земляным полом осталось четыре ямы, которые Ставичу тоже показали. Чтобы он запомнил, как выглядит окончательный расчет по текущему счету.

Ардан чувствовал себя тем следователем. У него тоже не было век, которые он мог бы закрыть. Он видел ровно то, что запомнил Ставич, и в том, как Ставич это запомнил, не было ни капли сочувствия к чужой семье. Только смутное, брезгливое неудобство, вроде того, что испытываешь, когда при тебе кто-то громко ест.

Ставич принял произошедшее как строчку расхода. Издержки предприятия. Неприятно, но что поделаешь, дело есть дело. В его аккуратной голове семья следователя проходила по той же графе, что и застиранная кровь на рубашках. Досадное пятно, которое, к счастью, вывели чужие руки.

Он даже не задумался. Ни на секунду в своей извращенной, проклятой математической голове Ставич ни о чем не задумался!

Слишком уж кстати подвернулся следователь. Слишком удачно нашелся знакомый с севера. Слишком гладко все выглядело: проблема ровно такого размера, чтобы благополучный бухгалтер запаниковал, и, в панике, схватился за решение, оказавшееся ровно под его рукой.

В памяти Ставича не нашлось места сомнениям; там жила только благодарность за спасение. Но Ардан слишком хорошо помнил, как работают Кукловоды, и Нарихман явно переняли от них все самое «лучшее». Он готов был поставить что угодно: следователя навели на Ставича сами Нарихман. Создали ему проблему, чтобы продать решение. Очень дорогое решение с оплатой в виде чертежа механизма.

Мысли завтрашнего дня.

Ард загнал догадку поглубже и, наконец, направился за тем, за чем пришел. Только теперь Ардан уже не церемонился. Он грубо, прямо насквозь, шел сквозь чужой разум, чувствуя, как нити чужого сознания разрываются вдоль его поступи.

Сначала всплыло лишнее: запах металлической стружки, гул станков, лица мастеров, которых Ставич знал по именам и презирал скопом. Ардан, будто землю лопатой, отбрасывал все ненужное, докапываясь лишь до сути.

Наконец он увидел злосчастный сейф.

Не в кабинете, как можно было бы подумать, а в глубине третьего сборочного цеха, за высоким стеллажом с оснасткой, у самой стены, замаскированный под распределительный шкаф.

Чем-то это даже напомнило ему Дельпас.

Шифр — восемь цифр, которые Ставич, бухгалтер до мозга костей, привязал к датам сдачи квартальных отчетов, чтобы не забыть. Дважды неверный набор, и внутри лопается ампула с кислотой, превращая досье в бурую кашу. Ночью цех под сигнализацией и обходом нанятых в охранной конторе господ. Каждые сорок минут несколько бравых ребят с именами, которые Ставич не потрудился запомнить, с керосиновыми фонарями и злыми собаками, которые почему-то (Ставич никогда этого не понимал) постоянно пытались его укусить и вечно лаяли.

Ардан, забирая себе чужие воспоминания, отрывая те от постепенно угасающего разума, чувствовал, как под его пальцами, там, в яви, тело Ставича обмякает все сильнее. Он буквально выпотрошил чужой разум, а затем резко вынырнул в реальность.

Возвращение из подобных глубин всегда ощущалось им как прыжок в ледяную воду наоборот. Из чужого мира обратно в свой. Комната ударила по глазам светом, к горлу подкатила тошнота, в висках чужими молоточками стучали столь же чужие даты квартальных отчетов.

Ардан отнял руку от лба Ставича и с трудом устоял на ногах.

Господин Ставич на стуле больше не стонал. Он сидел, обмякнув в ремне, свесив голову набок, и из уголка приоткрытого рта тянулась ниточка слюны. Единственный целый глаз смотрел в пустоту и мелко подрагивал. Губы шевелились, беззвучно перебирая какие-то цифры, снова и снова, по кругу.

А где-то сбоку, будто ничего и не случилось, звучали два голоса.

— … я тебе говорю, граммофон надо было брать не тот, а с широким раструбом, — втолковывал Статский. — На пластинках вся разница в раструбе.

— Ты сам купил со скидкой самый узкий из всех, что были, — парировал Ловсли. — а теперь рассказываешь мне про раструбы.

Они не замолкали ни на секунду. Все то время, что Ардан провел на дне чужого ада, эти двое спорили о граммофонах.

— Все выяснил, — коротко оповестил Ардан.

Голос вышел сиплым, каким-то чужим. Он откашлялся и повторил ровнее.

— Сейф в третьем сборочном цеху. За стеллажом с оснасткой, замаскирован под распределительный шкаф. Код восемь цифр, я запомнил. Если дважды ошибиться при наборе, то внутри лопается кислота. Ночью цех под сигнализацией стационарного щита, и еще есть стороннее охранное агентство.