— Зависит от самой жизни, — сказал он.

— Философски, — Статский поднял палец. — Глубоко. И немного ожидаемо. Не мог что-то получше придумать?

— Я не понимаю твою неприязнь к философии.

— У меня нет неприязни к философии, только к самим философам.

— А они что тебе сделали?

— Не знаю. Никогда не встречал живых философов. Только надгробия и имена в книгах.

— Тогда…

— Ну у меня же могут быть какие-то необоснованные предубеждения, правильно?

Ловсли тем временем распахнул пальто и вытащил откуда-то из его недр сложенный в несколько раз кусок клеенки. Развернул, встряхнул, и клеенка с сухим треском опала на паркет посреди комнаты. Степан присел, педантично разгладил ее ладонями, подтянул один угол, потом другой, выравнивая края с аккуратностью, какой позавидовала бы иная горничная.

— Ты стелешь ее, как скатерть в столовой на вокзале, — заметил Статский.

— Ты еще и это критиковать будешь?

— Просто ты паршиво делаешь.

— Тогда предложи как лучше.

— С запасом на края. Заляпаешь паркет, потом от хозяев отдельный разговор. Ну и в целом как-то не очень вежливо.

— Ты издеваешься? Хозяева, — Ловсли выразительно повел подбородком в сторону лежащих. — вряд ли будут в претензии.

Он поставил на середину клеенки крепкий стул с высокой спинкой, взятый от обеденного стола. Затем оба, без видимого усилия, будто поднимали не грузного мужчину, а мешок с ветошью, подхватили отца семейства под мышки и водрузили на стул. Голова того безвольно мотнулась, заплывший глаз не открылся вовсе, а губы задвигались, выговаривая что-то беззвучное.

Ловсли перекинул через грудь пленника ремень, застегнул за спинкой на два оборота и отступил, оценивая работу.

— Вроде прилично, — сказал он.

— Ремень туго затянул? — уточнил Статский, не глядя.

— Нормально.

— Я тебе сейчас в рифму добавлю. Он у тебя дышать не может.

— Главное, чтобы думать мог, — Ловсли пожал плечами. — Для этого воздуха много не надо.

— Сомнительное утверждение…

Ардан смотрел на все это и молчал.

— Знаешь, что меня в них отдельно бесит? — Статский кивнул на золото собственных часов, вернувшись к прежней теме. — Пожизненная гарантия, а по факту гарантия только на механизм. Ремешок сотрешь — плати. Стекло — плати. Как будто ты покупаешь не часы, а обещание, за которое потом еще доплачиваешь всю жизнь.

— Почти как брак с женой, — вставил Ловсли.

— Не поверишь, ровно это я и хотел сказать.

Они рассмеялись, оба, коротко и по-приятельски, а человек на стуле застонал, на что никто из двоих не обратил ни малейшего внимания. Ардан стоял у стены, держал зачехленный посох обеими руками и старался хоть как-то абстрагироваться от ситуации.

— Ладно, к делу, — Статский повернулся к связанному, и его голос, оставаясь все таким же ровным и приветливым, будто закаменел. — Степан, а вот господин на стуле, он какие носит?

— Вроде наградные, — отозвался Ловсли, склонившийся над стонущей женщиной. — Юбилейные, что ли… там на крышке гравировка чуть потертая.

— Наградные, — со вкусом повторил Джейкоб. — Главный бухгалтер, который сам себе выписал наградные часы своей же фирмы. Красивая, Степан, деталь. Много говорит о человеке. — Он присел на корточки перед пленником, заглянул в заплывшее лицо и снова выпрямился. — Так вот, эльф. Знакомься. Господин Гунар Ставич. Главный бухгалтер мануфактуры «Ольдмар и сыновья», старая часовая мануфактура из Северных губерний… Ну, пока в столицу не перебрались. При мануфактуре, как водится, отдел исследований и разработок. Ну а в отделе есть чертеж некоего их изделия. Механизм или нечто такое. В любом случае подробности никого здесь не касаются. А вот что для тебя, Алвааилил, важно, так это тот факт, что досье на данный механизм отдыхает где-то в сейфе. И нам, эльф, нужен код от этого сейфа. Ну и по мелочи. Где он находится, как выглядит, и, самое главное, что нам прилетит, когда мы его откроем. Ловушки, сигнализация, самоуничтожение, все прочее в том же духе.

Ардан слушал едва ли не вполуха. Взгляд его против воли возвращался к женщине на полу, к тому, как она, не сводя глаз с мужа на стуле, беззвучно шевелит разбитыми губами, и как двое молодых, скрученных парней, изредка дергаются, непроизвольно заставляя ремни все глубже вгрызаться в и без того истертую кожу.

— Вы уже его явно спрашивали, — заметил Ардан, кивнув на пленника.

— Спрашивали, — легко согласился Статский. — Только люди, эльф, врут. Особенно когда им больно. И ошибаются тоже. Может, он там что-нибудь напутал про шифр, мы сунемся к сейфу, тот весьма некультурно плюнет мне… даже не мне, а тебе в лицо кислотой, и день насмарку. А потом еще все это отмывать. Я про твои останки, если что. Пытки… Хлопотно, грязно и, к сожалению, крайне ненадежно, — он улыбнулся своей светлой, совершенно неуместной улыбкой. — А вот ты, эльф, совсем другое дело. Ты залезешь господину Ставичу прямо сюда, — он постучал пальцем пленнику по виску. — и достанешь все, что нам нужно. И, желательно, без художественного вымысла, если не собираешься оказаться на этом же стуле… В целом, это и есть твоя цена за книжку.

— А если он сам не знает всего? — подал голос Ловсли, усевшись на заляпанное кровью кресло. — Про ловушки, скажем. Бухгалтер не обязан знать, чем начинен сейф.

— Он подписывал смету на этот сейф, Степан, — Статский не оборачивался. — Мы же видели бумаги. Кто платит, тот знает, за что платит. Это, между прочим, единственное, в чем можно быть уверенным насчет бухгалтеров и их изворотливых задниц, — он снова повернулся к Арду. — Так что, эльф. По рукам? Опять же, не то чтобы у тебя был выбор.

Ардан не ответил.

Он смотрел на грузного человека на стуле, на мотающуюся голову, на дрожащие губы.

Ему придется забраться слишком глубоко. Одно дело даже не услышать, а скорее почувствовать чужие мысли, скользя по поверхности, как водомерка по пруду. И совсем другое — нырнуть на самое дно чужой памяти, ворочать там, вытаскивая нужное из-под всего наносного. Человеческий разум, да и любой другой, это ведь не сундук. И всякий раз, когда Ардан заходил слишком далеко во Взгляде Ведьмы, ничем хорошим для противоположной стороны это не заканчивалось.