Я просматриваю остальное содержимое коробки, откладывая неизбежный сеанс качественного плача. Изъеденные молью свитера, которые всё еще пахнут им, старые виниловые пластинки, отслаивающиеся по краям, и серебряный медальон. Я узнаю его, это тот самый, что раньше висел у него на ключах. Он говорил мне, что получил его от своей матери.

Надпись выцвела и покрыта пылью. Я провожу большим пальцем по словам и пытаюсь их разобрать. Похоже, там написано: «Для Дэвида. Направляйся в Харкер, осень 1992».

Дыхание замирает в моих легких.

Направляется в Харкер.

Харкер.

Я никогда не видела свою бабушку, но она тоже была эоном. Отец рассказывал мне, что она носила этот оберег каждый день для защиты. Я не знала, что она сделала на нем гравировку перед тем, как отдать ему. Я прижимаю пальцы к выемке старинного овала, но не могу сдвинуть крышку с места. С моей силой охотника это означает, что он, вероятно, заварен намертво.

Я надеваю его на шею в тихой неподвижности моей спальни и пытаюсь почувствовать близость к нему. Вспомнить его смех. Подумать о приключениях, в которые мы раньше отправлялись вместе, о безопасности, которую я чувствовала, когда он был жив. Когда мои пальцы находят кулон, гладкое серебро викторианской эпохи ощущается теплым от соприкосновения с моей кожей.

Меня внезапно поражает зловещее одиночество, настолько горькое, что я чувствую его на вкус. Мне не у кого спросить обо всём этом. Мне не с кем поделиться всеми этими вопросами, бурлящими в моей голове. Каким же облегчением, должно быть, было для моего отца делить свою охоту и со мной, и со своей матерью. Я борюсь со странной ревностью, у неё был он, у него была я, а у меня нет никого.

Я бы отдала почти всё на свете, чтобы задать отцу всего несколько вопросов. Как он справлялся со всеми этими годами охоты в одиночку до меня? Узнал бы он вообще, во что превратилась мама? Почему Выводок пришел за ним в ту ночь, двенадцать на одного? С кем он разговаривал перед смертью? Слова преследуют меня каждый божий день с тех пор: «Ты. После стольких лет… По крайней мере, скажи мне почему».

Я бы спросила, был ли способ спасти его. Является ли вся эта затея с Харкером шуткой. И если нет, почему он скрывал это от меня.

В какой-то момент я засыпаю поверх одеяла при включенном свете, с Хаундом в постели и единственным оставшимся артефактом тайной жизни моего отца на шее.

***

«Виндзор» всегда прекрасен, но ранним утром он ошеломляет. К восьми часам вестибюль превращается в сумасшедший дом, забитый школьниками на экскурсиях, учеными, историками и гостями из отеля «Мэзон» через дорогу, которые заскакивают поглазеть на огромные бронзовые окаменелости. Но в этот бледный, прохладный час здесь всё иначе. Нечто захватывающее дух.

«Виндзор» находится так далеко к северу от Разлома, что он практически в облаках. Астера построена на небольшом склоне, от трущоб до холмов, отделяющих город от Гесперид, и «Виндзор» расположен так далеко на Севере, насколько простирается Полугород. Высота здесь означает, что все стеклянные панели музея озаряются светом всего через несколько часов после рассвета, когда солнце проникает внутрь, пока утренний туман еще колышется внизу. Весь вестибюль сияет, кажется, будто ты внутри хрустальной люстры.

И здесь тихо. Благословенно, мирно, милосердно тихо. Обостренный слух охотника означает, что такая тишина, это редкая находка, иногда, даже сидя за столом, я слышу, как срабатывает автомобильная сигнализация за шесть улиц отсюда.

Но на мгновение всё, что я слышу, это стук моих туфель «Мэри Джейн» по полу вестибюля. Я прохожу мимо фонтанчиков с водой и билетных автоматов. Я не позволяю глазам задерживаться на подсобке в конце коридора, а разуму, цепляться за тот факт, что она там вообще существует. Любой мог это знать.

Я поднимаюсь на лифте на шестой этаж и чувствую запах мускатного ореха и кофе. Фиона всегда на месте раньше меня, даже когда я прихожу раньше всех остальных. Я не знаю, когда эта женщина спит и как Нора мирится с её графиком.

— Доброе утро, — кричу я, поморщившись, когда сажусь за свой стол. Спина всё еще чертовски болит после драки в метро, а теперь еще и нога ноет. У охотников ускоренная регенерация и сила, мы можем потерять много крови и не упасть в обморок, раны быстро становятся шрамами и так далее, но порез на ноге еще не затянулся до конца.

— Можешь зайти сюда?

Я ковыляю в кабинет Фионы и нахожу её на полу, окруженную бумагами, с широко раскрытой кожаной книгой на коленях. Три выброшенных кофейных стаканчика пролетели мимо мусорной корзины. Её аккуратный нос и большие глаза скрыты за какими-то антикварными очками, а на руках надеты перчатки для работы с экспонатами.

— Что это на тебе надето?

— Бифокальные очки восемнадцатого века. Я пытаюсь правильно подобрать цитату о них для выставки.

— Ты что, была здесь всю ночь?