Сгорбившись, прижав локти к бедрам, широкая мускулистая спина перекатывается под тонкой спортивной рубашкой. Пряди его каштановых волос мягко падают на лоб, но его глаза… Эти беспощадные глаза цвета ночного неба…

Они смотрят прямо на меня.

Мое сердце замирает. В этом море студентов Рид нацелился на меня как ястреб, даже оттуда, снизу. От ощущения его взгляда, впивающегося в меня, в груди что-то замирает. Я прочищаю горло, борясь с этим чувством, и получаю резкое «шшш» от темноволосой девушки рядом со мной.

Но я не могу смириться с тем, что свирепая машина для убийства, то самое существо, о котором нас предостерегает профессор Лизетт, делает на сцене рядом с таким количеством учителей-лимантрийцев. Как он умудрился заполучить эту работу? Почему они ему доверяют? Какова его конечная цель?

На сцене Лизетт заканчивает:

— И последние несколько пунктов: как вы видите на своих картах, мы завершили строительство резервуара для воды в подземельях для содержания водных видов девиантов.

Раздаются аплодисменты. В честь бассейна в темнице для демонов. Я оглядываю толпу и вижу, что все изучают брошюру, которой у меня нет.

— Вот. — Долговязый парень рядом со мной протягивает свой буклет Харкера, сложенный так, чтобы была видна карта школы. — Можешь воспользоваться моим.

— Спасибо, — шепотом отвечаю я ему.

Девушка рядом со мной резко поворачивает к нам голову.

— Шшш!

— И, — продолжает профессор Лизетт, пока я изучаю обширную территорию академии, — мы изменили позицию школы в отношении боевых топоров. Теперь их можно брать в арсенале студентам второго курса без подписи преподавателя.

Группа студентов, которые, как я могу только предположить, являются второкурсниками, возбужденно переговариваются об этом, в то время как другие студенты, постарше, возможно, ворчат свои жалобы.

Но всё, что я чувствую, это два кинжала моего отца, один сломанный, оба стертые от долгого использования, покалывающие мою кожу. Мне никогда не требовался боевой топор, чтобы делать свою работу.

— Теперь, пожалуйста, поприветствуйте на сцене нашего декана, Эдгара Дрисколла.

Толпа студентов аплодирует так, будто их декан, это хедлайнер музыкального фестиваля. Меня снова поражает слишком знакомое чувство того, что я здесь чужая. Я не знаю, кто этот парень и почему он достоин аплодисментов. Я ничего не знаю о порталах или о том, зачем колледжу для охотников нужны колизей, баня или планетарий. Я охочусь на девиантов с десяти лет и прекрасно справлялась без всей этой помпы.

И внезапно солнце начинает припекать слишком сильно прямо в макушку. Мои темные брюки кажутся липкими в складках коленей, и меня подташнивает. Каждый раз, когда я смотрю на сцену, я чувствую, как Рид смотрит на меня, и всё это время мне стоило физических усилий не встретиться с ним взглядом. Я знаю, о чем он думает, зачем я вообще пришла? Я здесь не на своем месте.

Я хочу вернуться в свою квартиру и прижаться к Хаунду. Черт, я бы лучше сортировала разрешения на выставки в кабинете Фионы, чем торчала в этом пафосном культе охотников. В моей реальной жизни и так достаточно мест, где я чувствую себя неполноценной. Мне не нужно чувствовать себя так еще и во время охоты.

Я собираюсь встать, чтобы улизнуть отсюда и через портал вернуться в Астеру, когда девушка рядом хватает меня за запястье, дергая обратно.

— Тебе нельзя уходить, — шипит она. — Не раньше, чем выступит декан.

— Вообще-то можно, — огрызаюсь я, пытаясь оторвать её пальцы от своего запястья. Но, как и моя собственная, её хватка охотника, это не шутка. — Ты серьезно?

— Просто останься, пока он не закончит? — предлагает парень, который дал мне буклет. Я вижу напряжение в его узкой челюсти и панику в этих щенячьих глазах. Ему не нравится, что мы спорим. Интересно, как он выносит убийство девиантов каждый день.

— Ладно, неважно. — Я сажусь обратно, и Салли-Мертвая-Хватка отпускает меня, чтобы сосредоточиться на декане. Она наблюдает за ним так, будто за зрительный контакт выставляют оценки.

Там, на сцене, челюсть Рида напряглась при моей неудачной попытке побега, и я проклинаю свое дурацкое зрение охотника за его точность.

Я с раздражением жду, когда на сцену выйдет кто-то в твидовом пиджаке, и удивляюсь, когда вместо него со стула поднимается тот грубиян со всеми шрамами и татуировками. Он не величественный волшебник и не умудренный опытом бизнесмен. Директором Белейра был отставной южанин-сенатор, который носил рубашки-поло и называл всех девочек куколками.

Декан Дрисколл огромен. Выглядит свирепым. У него толстые кольца на пальцах, шрам на подбородке и еще один на лбу. Он выглядит так, будто может отделать почти любого, и, вероятно, делает это ежедневно.

Когда он выходит на край сцены, студенты по всему амфитеатру всё еще аплодируют. Декан Дрисколл хмурится и машет руками, чтобы они замолчали.

— Необязательно, но признателен, — говорит он толпе.

У него грубый, честный голос. Никакого дерьма от этого парня.

— Будь вы новичком или это ваш последний год здесь, в АХЗД, вы уже должны знать то, что я собираюсь сказать.