Теперь он не удивлялся, почему там особенно часто встречался Одиссей. Любимчик. Она не могла его забыть и спустя… А сколько времени прошло с Троянской войны?

Прежде ему эта мысль в голову не приходила. Он напряг память. Где-то ведь читал.

— Троя пала за пятьсот шестьдесят четыре года до первого архонта в Афинах, — раздался голос стрикса.

Диоген вздрогнул и обернулся. Алатрион не смотрел на него. Стоял в дверях и глядел на море.

— А стало быть, за тысячу триста двенадцать лет до нынешнего дня.

«Мысли читает, ублюдок».

— Я говорил тебе, Луций, ты слишком громко кричишь, — проронил стрикс раздражённо и опять удалился.

Не было никакого художника из Александрии, в доме Софроники Луций видел настоящий облик гомеровских героев. Но так и не понял ничего. Додумался только сейчас, когда сравнил тамошние стены с этой росписью.

Что же, загадочная вдова оказалась никакой не сагой, ведьмой, а могущественной богиней. Теперь она, должно быть, презирает его, глупого смертного.

И Миррина тоже. Он оказался жалким ничтожеством, а изображал из себя великого умника и героя.

Что же делать? Диоген долго думал и решился, что тянуть нет смысла. Нужно расправиться с Алатрионом. Хотя бы попытаться это сделать. Пусть ничего не выйдет, но он попытается. Чтобы не чувствовать себя таким жалким и беспомощным. Лучше бороться, хоть и без надежды, чем просто так смириться и стать жертвой.

Да, это правильно. Так и надо поступить. Только где сил взять. Диоген сидел на полу в храме, держал в руках меч и понимал, что встать он не может. Горло пересохло, ноги не слушались, а сердце билось так тяжело, будто в венах текла не кровь, а смола.

Снаружи сгущались сумерки. Снова подул свежий ветер. Может, хотя бы роса ночью выпадет. После дневной жары стало прохладно. Значит, будет роса. Хотя бы немного. Должна быть.

Диоген прижался лбом к холодным камням алтаря. Прикосновение к ним будто ослабило нестерпимую жажду. Тут же он задремал, провалился в сон, как мошка в смолу.

Проснулся Луций на рассвете от того, что Алатрион выдирал у него меч из рук. Пальцы свело судорогой, и Алатриону пришлось немало повозиться, чтобы Диоген разжал их и отпустил оружие. Следом Алатрион поставил на алтарь серебряную чашу, которую извлёк из ниши с приношениями.

А потом вдруг резанул себе по венам, подержал руку над чашей. В неё быстро натекло немало крови, тёмной и тягучей.

Диоген смотрел на это безучастно, ничего не соображая. Он понял только одно слово.

— Пей! — сказал Алатрион и поднёс к его губам чашу с собственной кровью.

Кровь полилась через край, Диоген хлебнул её и словно утонул в бесконечном море. Волны плескались у него в голове, сердце стучало, подобно прибою. Мысли сначала остановились, замерли, а потом закрутились, затягивая сознание в водоворот.

Он словно на миг вернулся в детство. Когда спросил отца — почему кровь солёная и морская вода такая же солёная? А что ответил ему отец, Луций Диоген уже не помнил.

Внезапно океан в его жилах затих. Диоген пришёл в себя окончательно. Он сидел на полу, возле алтаря, а Алатрион возвышался над ним. Он смотрел на свою руку, где прямо на глазах бледнела красная полоска.

— Полегчало? — спросил Алатрион, — мне рассказывали об этом свойстве моей крови с самого начала. Но попробовал я впервые, раньше не было случая.

— Да, — только и смог ответить Диоген.

— Некоторое время ты не будешь нуждаться в воде и пище, — пояснил Алатрион, — это несколько дней, никак не меньше.

Алатрион устало потянулся, устраиваясь поудобнее на каменных плитах. Возле алтаря стояли подношения Ахиллу. Стрикс отыскал кожаный мешок с монетами, высыпал их на алтарь.

Он задумчиво перебирал монеты. Там попадались вовсе диковинные, в форме дельфинов. Диоген молча наблюдал за ним, не решаясь сказать хоть что-нибудь.

— Похоже, это на самом деле Понт, — сказал Алатрион, — тут почти нет римских монет, всё больше боспорской чеканки. Вот эта, гляди, такая же старая, как я!

Алатрион протянул ему серебряную монету. Она была довольно потёртой, но рисунок не утратил изящества линий. Богиня в короне мчалась на колеснице, освещая путь факелом.

— А вот эта на века меня старше, — он показал Луцию медного дельфина, — да, кроме неё тут древних хватает, я в этих полуварварских понтийских городках не бывал, и в их делах не разбираюсь.