— Куда ведёте? — спросил Диоген.

— Хазака хады!

— Убьёте нас?

Луций вдруг осознал, что только он о том и спрашивает. Агафокл причитает о разорении, прочие сетуют, что никто их не выкупит и придётся гнить в боспорских эргастериях.

Эргастерий — ремесленная мастерская в эллинистических государствах, где использовался рабский труд.

Вожак варваров оскалился.

— Дурака эли! Голова нэт — дэнга нэт! Голова ест — дэнга много, харашо! Хазака харашо! Дэва харашо!

— Сдаётся мне, — усмехнулся Алатрион, — сведения Геродота о таврах малость устарели.

Диоген крепко задумался. Ему прежде не приходило в голову, что со времён Геродота прошло пятьсот лет с лишним. Выходит, тавры уже не те.

Память подсунула ему строки Овидия: «Тавров, которые встарь чтили кровавый кумир…»

Встарь.

Пленников подгоняли по узкой тропе среди сосен куда-то вверх по склону. Она явно тянулась к горе Парфенион, горе Девы.

— Денег они хотят, — мрачно пояснил Агафокл, перестав, наконец, причитать, — выкуп за пленных, за этим нас и захватили.

— Дэнга давай! Домой ехай! — подтвердил варвар, «раскрашенный» наколками более других, предводитель, — харашо, да!

— А зачем тебе деньги, мой таврийский друг? — неожиданно ехидным тоном спросил Алатрион.

— Федосаа ехат, вино пит, женщина лежат, много женщина имет! Плащ давай! Красный давай! Синый давай! Харашо! — варвар развёл руками, показывая, как весело он будет проводить время в Феодосии, когда получит от них выкуп.

— Давай дэнга, давай! — тут же заголосили остальные тавры, — харашо!

— Деньги есть — ограбят и отпустят. Если денег нет, могут поручиться боспорцы или херсонеситы, — пояснил Агафокл, — потом им уже возвращать выкуп придётся. Только эти сукины дети спросят больше того, что таврам заплатят.

— Офелейя, — хмыкнул Алатрион.

Офелейя — одновременно означает «помощь» и «выгода». Корыстная помощь в деле, требующем бескорыстия с точки зрения морали. Гешефт.

— А если бедняк какой попадётся, у которого дома денег нет? — расспрашивал Диоген.

— Тогда тавры сразу в рабство продадут, в ту же Феодосию, — горько вздохнул Агафокл.

— Сволочи, — буркнул Диоген.

Он поглядел на стрикса и задал ему вопрос в мыслях, надеясь, что тот услышит. Алатрион только рожу скорчил в ответ. Луций, несмотря на связанные руки вдруг ощутил необычную свободу. Стрикс уже не подчинял его разум, ослабил мысленные путы.

Вот ведь ирония. Не бывает полной свободы, одно приобрёл, другое тут же потерял. Ха, самое время предаваться философским мыслям, когда варвары, одетые в кожаные штаны и куртки из овчины, гонят тебя по горной тропе.

На ум пришли строки «Ифигении в Тавриде» Еврипида:

«Молча молитесь! Сурового моря и врат скалистых соседи!»

Диоген забыл, какие слова шли дальше. Вспомнились другие:

'Ах… вот они… вот… спутаны оба…

Вот новая жертва богине…

Идут… Потише, подруги!

Вот к храму подходят они,

Эллады славные дети'.

Оставалось надеяться, что нравы тавров сейчас таковы, как рассказывал Агафокл. Или стрикс совладает, наконец, со своей головой.

Уж лучше бы первое. А этот… Жаль камень ему башку не раздвоил, навроде жопы. Чтоб ему эта мигрень теперь навечно.

Они поднимались всё выше. Вот уже и лес стал гуще, ветки сосен сомкнулись над головой и закрыли море. Диоген горько вздохнул, будто вид морской глади мог сулить сам по себе какую-то надежду.

Они поднялись довольно высоко, воздух стал ощутимо свежее. И словно пересекли невидимую границу. Если на побережье было тепло по-летнему, то здесь, на горе, уже чувствовалось дыхание осени. Да и природа вдруг перестала притворяться севером Эллады. Перед ними раскинулась Скифия, грозная и дикая.

Ещё пара сотен шагов и путники достигли окрестностей вершины. К северу до гор немного поодаль простиралась выгоревшая равнина. Седые ковыли дрожали от лёгкого ветерка. Среди них яркими пятнами желтели кусты бузины, которая первая сменила платье и встречала осень. Ягоды шиповника поспели и пылали алым, словно капли крови на колючих ветках. Повсюду росла полынь. Её горечь перебивала все запахи земли и моря.

Отсюда, с вершины, весь южный горизонт занимал Понт. Волны искрились на солнце, манили вдаль. Луций снова почувствовал надежду, будто автор «Анабасиса».