Хотя нет, Ксенофонт, это всего лишь кот. Толстый, глупый и ленивый. Он остался в Филиппах, в доме пекаря. Сейчас, верно, ловит мышей и клянчит молоко у кухарки. И он не будет кричать от радости, когда увидит море после долгих блужданий по негостеприимной чужбине.

— Хады-хады, Хазака ждат, — сказал им вождь тавров.

Диоген огляделся вокруг. Никаких строений, снова обман. Ни золотого храма, ни колонн, ничего похожего на легенду.

— А где храм?

Вождь указал рукой на неприметный дымок, который поднимался над зарослями бузины.

— Хазака ждат.

Диоген снова оглянулся на Алатриона. Без толку. Стрикс рассматривал далёкие горы. Или делал вид, что они его очень занимают.

Пришлось идти за вождём.

Тот привёл их вовсе не к храму, а к костру, вокруг которого сидело несколько человек. Над огнём висел прокопчённый котёл.

Тавры подтолкнули моряков к костру.

— Сыды суда. Ждат.

Пленники, оглядываясь, по сторонам подсели на брёвна у костра.

Среди собравшихся обнаружился эллин. Остальные выглядели варварами, но похожими скорее на сарматов, чем на тавров. Вот только лица какие-то, не очень варварские.

Один из них приветствовал вождя:

— О, Чёрный Орёл вернулся!

Сказал он это на койне.

На груди варвара Луций среди прочих узоров, изображавших по большей части диковинных круторогих козлов и оленей, действительно обнаружил наколотую птицу. Правда, на гордого орла она не очень походила. Скорее, на курицу.

Курица, раскинув крылья, несла в когтях оленя.

— С добычей, Ахшен-Цир!

Вождь принял горделивую позу и принялся, коверкая эллинскую речь, рассказывать о страшной буре и корабле, который прислала им Дева.

Эллин, однако, обозначил иную точку зрения на событие:

— Верно, сама Дева пришла к вам на помощь, не иначе, — обратился он к Агафоклу, — восславим богиню за счастливое спасение!

— Ах если бы счастливое… — мрачно вздохнул навклер, — моя красавица разбилась, груз погиб, остатки разграбили тавры.

— Не стоит унывать, достойнейший, — успокоил его мужчина, которого Диоген принял за сармата.

Говорил он столь же чисто, как и тот, что был одет в хитон. Луцию вообще показалось, что он очутился в Афинах во времена Перикла, настолько правильной и красивой была речь носителя штанов.

— Боги спасли вас от печальной участи и сохранили жизни. Не все смогли спастись от буйства стихии, но таков всесильный рок. Даже боги склоняются перед ним! Возблагодарим же их за милость и вознесём приличествующие случаю молитвы!

— Я Аристей из Феодосии, — с готовностью представился «сармат», — а это мой товарищ, почтенный херсонесит Филократ.

Филократ только кивнул и тут же постарался поддеть приятеля:

— Могу поспорить, что наши гости приняли тебя за варвара! Верно?

— То, что я ношу в горах сарматскую одежду, не делает меня варваром. Наоборот, в чужом краю, в чужом платье я чувствую свою эллинскую кровь совсем не так, как в родном полисе, где всё знакомо и привычно. Но мы отвлеклись от главного. Эти достойные люди попали в беду. Так что своим первейшим долгом я считаю помочь им и выкупить из плена. Назовите свои имена достойнейшие!

Агафокл с кряхтением и обречённым взглядом подсел к феодосийцу и принялся рассказывать о себе, своих родственниках и торговых делах по всему понтийскому побережью. У Аристея откуда ни возьмись в руках возникла вощёная табличка, он принялся записывать. Диоген рассеянно слушал.

Вождь варваров, Ахшен-Цир, Чёрный Орёл, удалился в сторону жертвенников и скрылся за кустами. Несколько воинов осталось возле костра.

Вскоре они сошлись на сумме выкупа. Агафокл, через слово сетуя на злую судьбу и печальную участь, обязался заплатить за свою свободу и пятерых моряков. Феодосиец подрядился внести таврам выкуп прямо сегодня, а родня Агафокла должна была выплатить долг в Томах до восхода Ориона специально оговоренному человеку. Сами боспорцы получали не меньше трети от всей суммы долга.

Наконец торг был закончен. Агафоклу выдали другую табличку, и он принялся писать письмо родным, а потом оттиснул в воске свой перстень и горестно вздохнул. На Диогена всё это произвело удручающее впечатление.

— Теперь ты наш дорогой гость, почтенный Агафокл! — заулыбался феодосиец, — эллины своих не бросают! Вместе нам надо держаться в окружении варваров. Мой дом — твой дом!

«Вот только покинешь ты его, лишь когда привезут выкуп», — подумал Луций, — «и вернёшься на родину не раньше весны, поскольку до восхода Ориона эти так называемые эллины только в Томы и обратно успеют сгонять. В лучшем случае».