Дед долго рассматривал шпильку, потом аккуратно положил её обратно на ткань.

— Сам делал? — спросил он, не поднимая глаз.

— Сам, — кивнул я. — Для Лин Шуйи.

Он взял ещё одну вещь, на этот раз кольцо, поднёс ближе к свету из окна, разглядывая гравировку.

— Многие отдали бы очень дорого за такую работу, — сказал он наконец, откладывая кольцо обратно. — Я видел украшения императорских мастерских. Это не хуже, а кое в чём даже лучше.

Я не удержался и ухмыльнулся:

— Белая Провинция лежит в руинах, — сказал я, — у наследного князя есть парочка идей, откуда взять деньги на её восстановление. Я всегда открыт для заказов из Стального Пера.

Дед посмотрел на меня долгим взглядом, не стал меня стыдить, что «работают другие, а мы — повелеваем», и в уголках его глаз мелькнуло лёгкое веселье.

— Неплохая идея, княжество Стального Пера обдумает ваше предложение, — сказал он, сворачивая ткань обратно и пряча свёрток в один из своих личных сундуков. — Я сохраню это в целости. Закончишь, когда вернёшься.

— Благодарю, и до встречи.

Я вежливо поклонился. Он кивнул, отпуская меня, и вернулся к своим донесениям, а я вышел из кабинета с чувством, что одна забота свалилась с плеч.

День тянулся медленно, я снова сел в медитацию, в этот раз взял в руки обрывок цепи из звёздного металла. К часу Петуха я поглотил его полностью и начал нетерпеливо поглядывать в сторону ворот.

Лу Ян явился с носильщиком, который тащил на коромысле два больших короба, от которых на весь двор разносился дразнящий запах тушёного мяса и специй.

— Двадцать порций, как приказали, — доложил он. — Хозяин харчевни клялся, что свежее не бывает.

— Отлично, — я подхватил заказ, закидывая коромысло на плечо. — Дальше я сам.

Лу Ян явно хотел спросить, куда я собрался с таким количеством еды, но сдержался и просто кивнул.

В этот раз я не бегал по крышам, вышел, как приличный человек через ворота. Стражники проводили меня удивлёнными взглядами, но никто не решился остановить наследного князя, тащившего провизию куда-то в горы.

До Храма Танцующего Журавля я добрался, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая горы в тёплые оранжевые тона. Следуя по знакомой тропе я понял, что-то и дело сглатываю слюну.

У знакомой сосны мелькнула тень. Я усмехнулся, поставил короба на землю, вынул свёрток из вощёной бумаги, исходящий умопомрачительным ароматом, оставил у дерева и пошёл дальше.

Когда я бросил туда взгляд через несколько мгновений, свёрток уже исчез.

— В следующий раз выпивку тоже принеси! — донеслось мне в спину.

— Будешь много пить, станешь как Тао, — проворчал я, и мне по затылку прилетело шишкой.

Вот жеж!

Девятнадцать — это очень много, но принести еду только Мэй Сюэ, оставив остальных жриц голодными, казалось мне неправильным. Они все работали без продыху и готовили лекарства. Тащить угощение исключительно жене было бы как-то по-крысиному.

Пусть поедят все.

У входа в храм меня встретила послушница Сяо И, ахнула при виде коробов и запаха, который от них шёл, и убежала звать старших. Через несколько мгновений появилась старшая жрица Су, вытирая руки о передник, явно оторванная от какой-то важной работы.

— Наследный князь, — она поклонилась, но взгляд у неё был усталый и немного растерянный. — Что-то случилось? Мэй Сюэ…

— С ней всё в порядке, — быстро сказал я. — Я по другому делу.

Я поставил короба на землю и открыл крышку одного из них. Пар поднялся густым облаком и умопомрачительный запах мяса и специй разлился по двору.

— Принёс ужин, — сказал я. — Свинина с рисом, из лучшей харчевни города.

Жрица Су посмотрела на короба, потом на меня, и в её глазах мелькнуло смущение.

— Наследный князь, это очень щедро, но Храм не может принять такой подарок, — начала она. — У нас есть свои запасы, мы не голодаем…

— Знаю, что не голодаете, — мягко перебил я. — Но вы все работаете на износ. Мэй Сюэ мне рассказывала, сколько сил это отнимает. Пусть хотя бы сегодня вечером никто из вас не будет думать о готовке.

Жрица Су замялась, явно подбирая вежливые слова для отказа, но из-за её плеча начали выглядывать младшие жрицы, которых уже приманил запах. Сяо И смотрела на короба с таким сожалением, что скрыть это было невозможно, как ни старалась она сохранить лицо, помня о смирении.