Диоген отвернулся. Алатрион снова прочитал его мысли об уютном доме и большой библиотеке. Он чувствовал, что стрикс сейчас не подчиняет его волю, видать решил, что бежать Луцию тут некуда. Однако он по-прежнему читал мысли Диогена, словно они были записаны чётким почерком на листе папируса.

— Се неразумен муж! Свету бо краи не имать, — Зарина презрительно фыркнула в сторону Алатриона, — мовчи боле, то бы тя гораздным мнили.

Алатрион скривился и отвернулся уже сам. Пожалуй, единственное, что примиряло Луция с тяжёлой дорогой, так это гнусные поношения Зариной стрикса. Алатрион выглядел подавленным, молчал и не возражал, когда его оскорбляла таврская жрица. Диоген откровенно злорадствовал, тем более что понимал — Алатриону известно и об этих его мыслях.

Наблюдая за отношениями жрицы и своего мучителя, Луций быстро догадался, что по некоему статусу кровососу было далеко до Зарины. Кое-что об этом он выспросил у Алатриона, преодолевая отвращение. Стоило ему закрыть глаза, и перед ним вновь и вновь вставала картина кровавой оргии в горном святилище.

Диоген понял, с кем на самом деле свела его судьба.

Энодия, Ключница, Триединая, Владычица Луны, колдовства и перекрёстков, богиня Геката избрала таврскую жрицу для своих воплощений в тварном мире. И хотя она посещала это смертное тело нечасто, Зарина, как видно, хозяйкой почиталась куда важнее какого-то стрикса. Своим преимуществом Зарина пользовалась по полной, всякий раз без малейшего повода унижая Алатриона.

Луций был уже порядочно посвящён в дела тех, кого совсем недавно считал богами, но перед ним постоянно раскрывались всё новые и новые особенности этих сущностей. Алатрион весьма щедро делился знанием со своим «учеником». Диоген ещё не разу не заподозрил, будто тот что-то утаивает. Из рассказов стрикса выходило, что могущественные боги могут себе тело создать благодаря накопленным силам, которые в них вливают смертные своими жертвами. Но тут Диоген наблюдал совсем другой случай. Как поведал стрикс — Зарина была рождена смертной матерью, от смертного отца. Геката облюбовала это тело, и временами его посещает.

— И что? — спросил он Алатриона, — бог может вселиться в любого человека?

— В общем, да, — охотно ответил стрикс, — но всегда у такого вселения будут последствия. В большинстве случаев смертный сойдёт с ума и может даже умереть после того, как вселившийся дух покинет его тело. Но может получиться иначе.

— Что, бог с ума спрыгнет? — усмехнулся Диоген.

— Именно так, — без тени улыбки кивнул Алатрион.

— Да ладно…

— Именно так, Луций, — повторил стрикс, — духи обожают тела из плоти, нет для них большего блаженства, чем обладание настоящим таким налитым приапом или сиськами. Поэтому твоя подружка Софроника с таким наслаждением двести лет торговала книгами в нашем тварном мире, полном мерзости. А один очень хитрожопый и потому исключительно могущественный дух на всю Ойкумену прославился, как величайший бабник. Ты же помнишь, какая интрига была вокруг рождения другого твоего дружка? Я про то, кто же на самом деле поимел Алкмену.

Луцию было очень неприятно это обсуждать, но, испытывая отвращение, он всё же сгорал от любопытства.

— Вселиться в тело смертного — более лёгкий путь для них, — сказал Алатрион, — не надо веками копить силу и интриговать против себе подобных, дабы именно тебе шло больше жертв. Но вот незадача. Не только смертный умом тронется, но и ты тоже можешь. Причём необратимо. И быстро. И это не то же самое, что сосать кровь людей, принесённых в жертву, наливаясь силой и медленно сходя с ума. Это потеря себя. Полная. Очень страшно для глубокоуважаемых. Но есть ещё кое-что пострашнее. То, что остановило Великую войну.

— Что за Великая война? — переспросил Луций.

— Троянская, — пояснил Алатрион, — так зовут в этой части Ойкумены. Хотя на самом деле бодались не только под Троей. Громовержец там, например, почти не участвовал. Гомер пел, что он-де, лишь жребии взвешивал, да прочим Олимпийцам вмешиваться не давал. То не совсем так. Наш великий бабник был в большей степени занят в другой заварухе, о которой в Элладе и не слышали. На востоке. В Индии. Об этом я, увы, мало что сумел разузнать. Пока. В приоритете было, знаешь ли, другое знание. Но надеюсь и об этом со временем подробно выведаю.

— Зачем? — спросил Диоген.

— Мне просто интересно, — усмехнулся стрикс, — интересно всё на свете. И как он вообще устроен, этот свет. Вот знаешь, почему они после Троянской войны больше ни разу не повторили подобного? Я духов имею в виду.

— Подобного?

— Открытого противостояния друг с другом руками смертных. До такой степени открытого, что даже сами смертные сохранили память, кто там из богов помогал им пырять недругов всяким острым.

— Почему?

— Потому что испугались до усрачки. Потому что изобрели такое оружие против себя любимых, что обгадили жидко весь Олимп, или где они там на самом деле сидят.

— Это как?

— А вот так, — Алатрион кивнул на Зарину.

Диоген нахмурился. Стрикс смотрел на него с улыбкой, будто учитель, что задал задачку ученику и ждёт, справится ли тот.

— Это оружие… Смертный, в котором сидит бог?

— Великолепно, Луций! — Алатрион выглядел очень довольным и явно искренне радовался, — именно так. Видишь ли, тут обнаружилось такое дело. Твоя подружка Софроника любит показываться в шлеме и с копьём, но в мире духов это всё имеет смысл, лишь как этакая опознавательная маска. Раз баба с копьём, значит — Афина. Если сиськи с дыню — Афродита. Копьё Афины in mundo subtili для смертоубийства не более полезно, чем «копьё» между ног у одного метателя молний для производства детей. Пока оно бесплотно, разумеется. Они не могут друг друга убить. Никак. Могут только смертным дурить головы — этому не молись, молись мне и зарежь вон того барашка, а лучше двух. И мне, мне принеси! Кро-о-овь!