— Калвентий? Причём здесь он? Какой Амфиполь? — недоумевал Афанасий.

— Ищёт он кое-кого, — мрачным тоном произнёс кот.

Афанасий и Миррина переглянулись.

Мальчик бросился к Миррине, она его обняла, взъерошила волосы. А потом, подняв взгляд, обнаружила, что из дверей вышли не только Дарса и Тзир. На неё смотрел незнакомый юноша, похожий на Дарсу лицом. Из-за его плеча выглядывал мужчина лет тридцати облика весьма варварского. Девушке не понравился его взгляд. Заинтересованный. Раздевающий. Впрочем, на незнакомцев они с Афанасием недолго глазели.

— Как вы тут оказались? Что случилось?

Дарса начал было рассказывать, но тут кот потянул его когтями за подол туники.

— Не здесь! Я всё объясню! Но позже. Это будет непростой разговор. Очень необычный разговор! Но хозяин постоялого двора и его слуги нас могут подслушать! Потому поговорим чуть позже и не здесь.

— Да, он прав, — заметил Тзир, — здешний мансионарий посчитает нас всех умалишёнными, если увидит, что мы к коту обращаемся, как к военному вождю!

Ксенофонт недовольно зашипел, совсем по-кошачьи. Словно забыл на миг о своей истинной сущности.

— Идите за мной.

Он повернулся и смешно перебирая лапами потрусил к двери.

Афанасий отправился договариваться с хозяином «Наяд», устроил в конюшне лошадь.

В доме шептаться не стали, собрались на берегу озера, неподалёку от переправы. Все, включая двух незнакомцев, что приехали вместе с Дарсой и Тзиром.

Молодого парня Миррине представили первым. Дарса, сбиваясь, и перескакивая с пятое на десятое, пытался в полсотни слов уложить все свои переживания, братскую любовь и неизбывное своё нынешнее счастье. Коротко не получилось и Тзир его одёрнул:

— Это ты потом ей доскажешь.

Бергей, стало быть. Миррина сразу приметила, что юноша, худой, но жилистый, как видно крепкий. По её прикидке, ему было лет пятнадцать или шестнадцать. Значит, на два-три года моложе её.

Взгляд какой-то странный. Он смотрел на Миррину, на других спутников, на озеро и всё остальное так, будто видел обычных людей и самые обыденные вещи впервые в жизни. Или отвык от всего этого.

Девушка отметила, что на озеро Бергей косился с какой-то особенной опаской.

Не могла она, конечно, знать, что вместо умиротворённых осенних берегов Керкинея Бергей будто наяву видит чёрный сырой и холодный весенний лес, слышит испуганный лай псов, не желающих идти по следу, брань загонщиков.

Затравленный взгляд.

Миррина улыбнулась, приветливо кивнула парню. А он шарахнулся от неё и посмотрел с каким-то звериным недоверием.

Будто сидящий в клетке волк. Волчонок, не видевший от людей ничего, кроме цепи и палки.

«Отмыть бы тебя…»

Он был грязным. Она тогда не знала, что покидать Филиппы беглецам пришлось чрезвычайно поспешно. Тут уж не до банных процедур.

Только на Дарсе его взгляд смягчался. А мальчик так и лип к брату.

Миррине и Афанасию ещё только предстояло осмыслить новость, принять которую пекарю будет ой как нелегко — это из-за вот этого затравленного зверька в Филиппах сейчас вой, плач и похороны.

Афанасий оправдание Бергею найдёт. Виноват ли меч, что его выковали и заточили, дабы лил кровь и отнимал жизни? На том бы душа пекаря и успокоилась. Лучше бы не знать ему никогда мыслей молодого волка.

«Я убью их всех».

Ксенофонт смотрел то на Бергея, то на Афанасия очень внимательно. А Миррина вдруг сама себе удивилась:

«Чего это я вдруг подмечаю всякое? И чувство такое, будто что-то скрывают от меня ».

«А это, девочка моя, теперь тебе обязательно надо — подмечать».

Миррина вздрогнула. Голос Софроники прозвучал будто наяву. Она даже обернулась. И заметила, как пристально наблюдает за ней второй незнакомец.

Он был гораздо старше Бергея, высокий и сильный по виду, зарос густой русой нечёсаной бородой, настоящий варвар. Он подмигнул девушке и сказал:

— Меня Ятраком зови! Будем знакомы, красотка!

И кончиком языка по верхней губе провёл, а взглядом будто из хитона Миррину вытряхнул.

Компания расселась на траве. Дарса достал из мешка и раздал всем по лепёшке, купленных на постоялом дворе. Миррина принялась жевать свой кусок, ей вдруг сделалось ужасно неловко. Здесь она оказалась единственной женщиной, и, хотя сама себя не считала недотрогой да скромницей, сидеть одной и чувствовать, что на тебя все смотрят, было неприятно.