— Как он умер? — негромко спросил Луций.

— Якорь корабельный к ногам привязали, да в море кинули. Думали, мы тело не найдём.

— А вы, что же, нашли? — удивился Диоген.

— Конечно. С молитвой к Господу обратились, море и отступило на три стадии. Тело похоронили, а море каждый год теперь, уж восемь лет, в день смерти Клемента Римского отступает.

— Чудеса, — пробормотал Луций.

— Чудес он немало сотворил, — покивал головой Бион, — одних исцелённых не счесть. Народ валом шёл в Херсонес. Он, бывало, по пятьсот человек в день крестил. Потому тут много наших братьев и стража мытарям архонтов на святой воде обогатиться не даст. Дескать, воды-то мало. Когда течёт, а когда и нет.

— Да-а… — протянул Диоген, — дела…

— Но я вот думаю, — сказал Бион, — что брат мой и другие старшие, что теперь за паствой смотрят — не правы. Надо деньги брать!

— Это почему?

— Ну как же? Будет у братии больше денег, мы же и помочь многим сможем, с деньгами-то. Разве нет? Я считаю, что хорошо придумал

— А ещё можно брать деньги с тех, кто просто приехал к источнику. Ну, потому что про такое чудо все слышали и многие будут рады сюда приехать. Так? — спросил Луций.

Бион заморгал. На его лице отражалась непривычная умственная работа. Крайне тяжёлая для него, это Диоген сразу разглядел.

Биону охота было ещё поговорить с Диогеном, но тут старший брат позвал его с собой и младший нехотя побрёл за ним.

Диоген остался один. Он смотрел на разбегающиеся по водной глади нимфея круги и думал.

Не в том ли причина его пока что успешного побега от Алатриона, что здесь много христиан? Тогда, в Филиппах всё произошло слишком быстро, чтобы он успел как следует обдумать случившееся. Теперь нашлось время поразмыслить. И память тут же подсунула нужное. Луций вспомнил, что видел, как вместе с Палемоном к Алатриону пробивались Афанасий и Харитон. Втроём против всего города. Теперь, когда он сопоставил начертанных в таберне Афанасия и здесь по всему городу рыб, обрывки фраз и многозначительные взгляды, стало ясно, что за человек дал ему кров.

И этого человека Алатрион не смог заставить броситься со всеми вместе на Палемона. Луций вспомнил, что Афанасий нёс перед собой крест из двух палок. У христиан что-то важное с этим связано. И вроде даже, не менее значимое, чем их рыбы. Это какая-то гоэтия? У Алатриона злая, а у христиан добрая? А крест — этакий оберег?

У римлян мальчику вешают на шею отвращающую зло буллу. Над дверями пекарен, да вообще во многих домах можно разглядеть фасцин или манофику. Чаще они даже сложены воедино, чтобы надёжнее злой глаз отводить. А вот у Афанасия их не было. Зато он шёл против обезумевших соседей с крестом.

Фасцин — оберег в виде фаллоса. Иногда к нему добавляли руку с пальцами, сложенными в «фигу» — манофику. Этот жест символизировал половой акт и был сильнейшим охранным заклинанием.

Стало быть, очень даже вероятно, что на христиан не действует сила тёмных. Значит, ему пока надо тут оставаться. Здесь его не достанет стрикс. Раз Софроника так сказала, следовательно, так и есть.

Только что именно он должен сделать? Как-то помешать планам Алатриона и Зарины? Да и выйдет у него хоть что-нибудь?

Другой бы на его месте возомнил себя избранным героем, раз уж на него обратили внимание могущественные сущности. Но Диогену стало не по себе, да и, откровенно говоря, стыдно. Теперь он вспоминал лавку Софроники, разговоры с ней, и каждый раз становилось неловко, от мысли, с кем он беседовал на самом деле.

А зачем Афине помогать ему? Просто так, по симпатии за приятные беседы о книгах и философии? Что он должен сделать? В Филиппах именно она предложила ему поселиться у Афанасия. Ведь знала же, что тот не ходит в её храм. Это не могло быть случайностью.

Н-да… Одни вопросы.

И ведь Зарина его прямо-таки выгнала. Почему? Сначала не дала сбежать по дороге. Хотя, кто знает, чья злая воля там ему помешала. Но если её, то зачем выгонять? Даже денег дала.

А может, она просто поняла, что он уже «не бесхозный» молодой человек? Чревато ссориться с Афиной?

Так что же? Он всё же не свободен? Просто рабство у стрикса сменилось неволей у… Софроники? Нельзя не признать, такое ему больше по душе. Но всё же несвобода, она и в Таврии такова.

Вот взять её саму, Зарину то есть. Ведёт себя, будто царица. А по сути — пригнали девку откуда-то из-за тридевяти земель, из северных чащоб, да сделали сосудом великой богини. Нужно той — так зайдёт. А нет, так и живи своим умом. Может и он потребен для чего-то такого? Луций поёжился.

Диоген размышлял до самой ночи. Но ответов не находилось. Он чувствовал, что видит какую-то малую часть некоего замысла, совсем крошечный кусок большой мозаики. А сам он попал в паутину, сплетённую кем-то могущественным, и запутался в ней.